но от волнения выдавил лишь несколько нечленораздельных звуков. Отец замолчал, огляделся и рассмеялся, показав прокуренные зубы. Гости дружно его поддержали.
Довольно неплохое начало.
Прием родственников продолжался до часа ночи. Постепенно толпа гостей стала редеть, и когда все наконец разошлись, мы увидели настоящее, смущенное лицо отца. Я и мать с двух сторон обняли его за плечи и постарались отвести в уборную. Мы пыхтели, как грузчики, словно затаскивали в дом громоздкий шкаф. Мы с матерью совершенно выбились из сил, пока дотащили отца до нужного места.
По пути пришлось дважды останавливаться, чтобы передохнуть. Мать со смехом сказала, обращаясь к отцу: «А ты неплохо провел время в больнице, да? Вон как растолстел!»
«Как же мы будем таскать его туда и обратно несколько раз в день? Что за жизнь нас ожидает?» – это уже были мои мысли, которые я, конечно, не высказал вслух.
Наконец мы уложили отца в постель. Теперь-то, казалось, мы можем поговорить по душам. Но в комнате повисло напряженное молчание.
Отец провел в больницах три месяца – сначала в Цюаньчжоу, потом в Фучжоу, – и я давно его не видел, потому что навещал его всего несколько раз на каникулах. Я едва узнал человека, которому мои двоюродные братья помогли тем вечером выбраться из машины. Перед операцией его обрили наголо, и теперь у него была короткая стрижка; он весь как-то усох и обмяк, как сдувшийся воздушный шарик. Нельзя сказать, что отец похудел, но из него словно выпустили воздух.
Я не переставал наблюдать за ним с тех пор, как его привезли из больницы, – и не находил в этом человеке своего отца. Кто этот сгорбленный незнакомец, бормочущий нечто сбивчивое и невнятное? Где мой настоящий отец с его трубным голосом? Отец, который, чуть что, сразу начинал браниться? Где тот хулиган – шумный, яркий, живой как сама жизнь, – чьи проделки до сих пор вспоминают родственники? Куда он делся?
Первым нарушил молчание отец.
– Ну, как дела? – еле выговорил он. – Нормально?
Я кивнул.
– Не переживай, – улыбнулся он. – Дай мне месяц, и я стану прежним.
Я снова кивнул и открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашелся. В глубине души я понимал, что это невозможно.
– Давненько я не катался на мотоцикле. Как выздоровею, куплю тебе новый. Я посажу сзади маму, ты – сестру, и мы вместе помчимся к морю.
Всей семьей мы ездили на побережье всего один раз. Наверное, отец хотел оживить то прошлое, в котором он был опорой семьи.
Наутро после возвращения из больницы он упал в первый раз.
Мать была в магазине, когда это случилось. Услышав глухой стук, я вскочил с кровати и побежал в его комнату. Отец лежал на полу, беспомощный, как младенец. Увидев меня, он попытался что-то объяснить. Похоже, отец не собирался мириться с тем, что все изменилось: проснувшись утром, он хотел, как обычно, встать с кровати, – но парализованная нога его подвела, и он рухнул на пол. Пока он говорил, у него поневоле выступили слезы.
Он не привык к тому, что тело его не слушается, я не привык к тому, что он плачет. Избегая встречаться с ним глазами, я бросился его поднимать. Но без толку – он тогда весил килограммов на тридцать больше меня. Отец отчаянно пытался мне помочь, но ничего не выходило. Затея оказалась безнадежной.
Мы оба понимали это. И оба понимали, какой тяжкий груз повис теперь на нем и на нас. Отец рассмеялся: «Что-то я и вправду растолстел. Три месяца лежмя лежал, вот и прибавил в весе. Но ты не волнуйся, скоро я приду в норму».
Он осторожно поставил правую ногу и, опираясь на нее, с усилием встал, покачиваясь в поисках равновесия. А потом стал заваливаться вправо, словно подорванное здание.
Я поспешно подхватил его справа, но он был слишком тучным, и мы оба повалились на пол.
Мы неподвижно лежали на полу, пытаясь отдышаться, и молчали, поскольку не знали, о чем говорить.
Наконец отец взглянул на меня, и его лицо исказилось, так как он силился заставить свои мышцы улыбнуться. Как бы он ни старался, но у него все равно выходило ровно то выражение, которое соответствовало тому, что он ощущал в тот момент. Та его улыбка… Не думаю, что хоть когда-нибудь смогу найти слова, чтобы описать ее.
После того случая я все время пытался ставить себя на его место. Мне хотелось испытать самому, каково это – перестать владеть собственным телом? Я надеялся, подобные знания помогут мне лучше заботиться об отце.
Когда я улыбался кому-то, то старался удержать левую часть лица неподвижной и смиренно наблюдал за испугом своего собеседника. Мне хотелось испытать то же смущение, какое, должно быть, ощущал мой отец. Я придумывал, что бы такое сказать, дабы сделать ситуацию менее неловкой. Когда я ел, то сражался с двумя палочками, будто пальцы меня не слушаются. Когда я куда-нибудь шел, то воображал, будто больше не могу ни поднять, ни согнуть левую ногу. Неудивительно, что я часто падал и был весь в синяках и ссадинах. Но меня утешала мысль, что с левой стороны отец не чувствует боли.
Прошло несколько дней после его возвращения из больницы, и все мы постепенно входили в свои роли. Это напоминало сериал без заранее написанного сценария. Мы лишь в общих чертах представляли себе, о чем пойдет речь в следующей серии. Мы изображали оптимизм и уверенность в будущем. Импровизировали, на ходу выдумывая реплики, чтобы они соответствовали характеру наших персонажей.
Мать изображала неунывающую жену, никогда не показывающую своих страданий. Когда отцу случалось обмочиться в постели, она делано смеялась: «Ну что ты как маленький ребенок!» – собирала мокрые простыни, поворачивалась и уходила стирать их в переулке. Шутка была натужной, но она неизменно ее повторяла. Закончив с отцом, она бежала на бензозаправку, которая – пока мы ее не закрыли – кормила всю нашу семью.
Сестра играла роль чуткой дочери. Все свое время она проводила рядом с постелью отца, стараясь позаботиться обо всем, что, по ее мнению, могло ему понадобиться. Она готовила, кормила его, растирала и массировала парализованную часть тела. Поскольку временно отец не был в состоянии исполнять обязанности хозяина дома, их взвалила на себя мать, а сестра помогала ей.
Ну а меня назначили главой семьи. Словно политик в преддверии выборов, я чутко подмечал, как меняются выражения лиц моих избирателей, порой выдавая их истинные чувства. И тогда я наделял их всем, чем считал нужным. Иногда приходилось выносить приговоры по различным семейным разногласиям, врываясь,
