меня под ногами треснет, как лед, припорошенный снегом асфальт, а под ним – ледяная прорубь. И я не сделаю шага в сторону, чтобы не провалиться.
Шуточный праздник картонных сердец…
Глава 13
Любовь Веры Варламовой
«Дотерпеть до премьеры, отыграть – и всё», – убеждала я себя перед каждой репетицией. До спектакля оставалось три недели, по меньшей мере шесть репетиций, но я не могла отказаться и всех подвести. А потом уйдет Вера Михайловна, кружок прекратит свое существование, и мы с Сережей больше не увидимся. Странно, как резко все переменилось: я почти радовалась развалу кружка.
Но теперь мы с Фененко постоянно сталкивались то в коридоре, то в столовой, то в гардеробе… Школа сделалась ужасно тесной, а раньше казалась огромной. Встретить Сережу было большой удачей, приходилось нарочно поджидать его возле кабинета.
В пятом классе Зяблик научила меня одному гаданию: если встретишь того, кого любишь, на лестнице или в коридоре и он обернется – значит, это взаимно. Сережа всегда оборачивался. Глупые карты, ромашки – все говорили, что мы будем вместе. А десятки загаданных желаний? На падающую звезду, на Новый год, на день рождения, на «11.11» и «22.22»?
Окружающий мир жил своей жизнью, не обращая на меня никакого внимания. Ничего не переменилось, как и в тот раз, когда Антон на полчаса перестал дышать. Вот и я перестала. Весь воздух принадлежал теперь кому-то другому. Мир существовал для кого угодно, только не для меня.
Февраль спешил навстречу марту, мелькали уроки. Время и не думало останавливаться, чтобы подождать, пока я приду в себя. А я словно так и стояла посреди школьного двора, глядя вслед Сереже и Лене и не зная, куда мне теперь идти.
Кое-как я вытягивала репетиции. Когда Вирджиния соглашалась исполнить начертанное на окне библиотеки пророчество, Кентервильский призрак от радости целовал ей руку. Этого не было в сценарии, только в повести, но Сережа решил вернуть этот жест, чтобы получилось ближе к оригиналу. Всякий раз я думала, что не переживу эту сцену, и за спиной сжимала кулак, чтобы ногти впились в ладонь и заглушили ту, другую боль.
А потом он брал меня за руку, тепло и крепко, и мы отправлялись в потусторонний мир. Медленно, как в кинотеатре, гас на сцене свет, и нас поглощала тьма. И я тоже растворялась и исчезала. Хорошо, что моя рука была надежно спрятана в Сережиной, иначе зрители увидели бы, что она светится.
Это была всего лишь старая сказка про девушку и привидение, а я в нее поверила. Я всегда верила сказкам.
Ничего не писалось – ни слова́, ни музыка. Даже перед зеркалом не игралось. Исчезли куда-то все персонажи: и вдова в драгоценностях, и обедневшая дочь графа, и заколдованная красавица. Пусто стало в зеркалах. Сердце стягивало обидой и зажимало в кулак. Неужели я могла понравиться только такому, как Трофим Копанов?
Ирина Борисовна звала меня на уроки в Сережин класс, но я отказывалась под предлогом, что нет «окна». Она говорила: «Жаль…» – и внимательно меня изучала. А потом все же спросила, что меня тревожит.
– Да так, – отмахнулась я.
– И все-таки?
– Да просто валентинку от одного человека не получила! – усмехнулась я, но внутри все сдавило.
Ирина Борисовна и не думала улыбаться.
– От Сережи? – догадалась она.
– Угу. Но это ничего. У меня не было шансов: он в одиннадцатом, я в восьмом. Сами понимаете. Он мне так и сказал: будь он помладше…
Ирина Борисовна вздохнула:
– Понимаю…
Я уткнулась взглядом в сделанную синей ручкой надпись на парте: «А + Т». Будущий врач Аня и веселый капитан школьной команды «КВН» Тимка. Их в школе знали все: они с восьмого класса встречались. Выпустились в прошлом году и, как многие, уехали в город побольше нашего, поступили в институт, сняли вместе квартиру и теперь планируют свадьбу.
Уборщица Галя не стирала эту надпись, потому что считала талисманом. Аня и Тимка. Всем ли так повезет?
– У Варламовой тоже была несчастная любовь, – сказала Ирина Борисовна. – В восемнадцать лет, когда гостила у тетки в Петербурге, она влюбилась в польского поэта Яна Качиньского. Его отправили в ссылку за участие в освободительном движении против русского самодержавия. И по дороге в Одессу Ян ненадолго задержался в Петербурге. Думаю, что Веру покорила романтика борьбы за свободу. Конечно, и сам Качиньский был красавец – статный, черноволосый, уверенный в себе. А Вера, наоборот, никогда не считалась хорошенькой в светском понимании, но Качиньский неожиданно ответил ей взаимностью.
Я взглянула на портрет суровой и крупной пожилой дамы. Никогда не задумывалась о том, что она тоже была юной и влюблялась.
– Но почему он на ней не женился?
– Он собирался! Варламовы воспротивились. Выдать дочь за бедного, политически неблагонадежного поэта? Отец Веры не мог так рисковать. К тому же никто не верил в искренность Качиньского. Думали, что на этот брак его толкает нужда. Вполне возможно, так оно и было. Но мне кажется, тут дело в другом: Вера так им восхищалась, так превозносила, а он был человеком тщеславным. Судя по дневниковым записям, она готовила себя на роль жены гения, мечтала освободить его от быта и материальных проблем, чтобы он мог спокойно творить, а она вместе с ним открывала миру его талант. Есть такие преданные самоотверженные женщины, готовые забыть о себе ради супруга.
Я подумала об актерском таланте Сережи. Подходила ли я на роль жены гения? А Лена? Ведь нам и самим нравилось играть на сцене.
– И что же, он просто ее бросил? – спросила я.
– Ну да… – пожала плечами Ирина Борисовна. – Увлекся новой поклонницей, но и к ней быстро охладел и поехал дальше. Довольно много путешествовал, написал несколько сборников хороших стихов, поэму и ряд политических статей. Семейная жизнь у него тоже сложилась: обосновался в Швейцарии, женился, вырастил шестерых детей…
– То есть у него все было отлично, – не без раздражения подытожила я. Сквозила в этом какая-то противная несправедливость.
– В целом да. Но, может, тебя утешит то, что он умер от холеры?
– В одиночестве и нищете, вспоминая Веру?
Ирина Борисовна рассмеялась.
– Не совсем. Он был достаточно состоятелен и окружен друзьями. А вот вспоминал ли Веру – не знаю, все может быть. Но, согласись, мы с тобой, да и сама Вера, только выиграли оттого, что Качиньский ее бросил. Поэт Качиньский все равно бы состоялся, а вот писателя Веры Варламовой могло и не быть.
– Думаете, она из-за него начала писать?
– Да, для нее это
