дважды с раздражением ударил ею по колену, сбивая комки снега.
– У него просто юмор специфический. Привыкнете. – Он спрятал озябшие руки в карманы и зашагал прочь.
Некоторое время Ирина Борисовна растерянно смотрела ему вслед. А потом сказала решительно:
– Пойдем, бульоном тебя напою. С бутербродами.
– Да нет, что вы, все нормально!
Соглашаться было неудобно. Ирина Борисовна устала, торопилась домой, уже, наверное, распланировала вечер, а тут я – валяюсь в снегу и не могу за себя постоять.
– И все-таки, – настаивала она. – Мой дом в двух шагах. Мне будет очень приятно, если ты зайдешь. Познакомишься с Пуаро. У него тут совсем нет друзей, а я ему уже до смерти надоела.
Мысль о маленьком черно-белом бульдоге вызвала какую-то внутреннюю улыбку. Ужасно захотелось прижать его к себе и долго-долго не отпускать. Он казался чем-то совершенно противоположным холоду, снегу, ощущению, когда тебя хватают и «мылят», утрамбовывают в сугроб.
– Идем? – спросила Ирина Борисовна.
И я кивнула.
Глава 10
Черно-белый бульдог
Веселое и звонкое тявканье мы услышали еще в лифте.
– Терпение, мой друг, уже подъезжаем, – сказала Ирина Борисовна и беззлобно поругала пса: – Сейчас все соседи сбегутся!
– А сколько ему лет?
– Восемь. – Она снова обратилась к бульдогу через несколько этажей: – Взрослая псина, а ведешь себя как щенок!
Почувствовав, что говорят о нем, Пуаро захлебнулся восторженным лаем.
Едва дождавшись, когда ключ повернется в замке, толстенький Пуаро, тявкая и похрюкивая, выскочил на лестничную площадку, обежал нас кругом и гордо завилял хвостом-кнопкой.
Если бы он не был собакой, то мог бы стать самой симпатичной в мире летучей мышью. Когда он подпрыгивал и отталкивался от моих колен, казалось, вот-вот взмахнет большими черными ушами и полетит.
– Привет, Пуаро! – Не разуваясь, я уселась на пол в прихожей и сгребла его в объятия.
Пуаро в ответ лизнул меня в нос и шумно задышал. Если бы люди становились друзьями так быстро!
Наверное, мы возились долго, потому что Ирина Борисовна успела разогреть бульон и сделать бутерброды. Она прошла с подносом в комнату и позвала меня.
Я редко бывала в гостях, только у мамы с папой и несколько раз у Зяблика, и переживала, что сделаю что-то не так. Чтобы не показаться чересчур любопытной, я старалась ничего слишком внимательно не рассматривать, хотя очень хотелось.
Первое, за что цеплялся взгляд, – куча веселых подушек на диване: красных, зеленых, полосатых, с рисунками и без. На подоконнике стояла белая швейная машинка – должно быть, Ирина Борисовна сама шила для них чехлы. Пуаро запрыгнул на диван и уютно спрятался в подушках, как в домике.
На полках с книгами соседствовали хрупкие старинные вещи: фотоаппарат, ваза, шкатулка, фоторамка. В рамке была черно-белая фотография – девочка с родителями. Они стояли на городской набережной под одним большим зонтом. Девочка выглядела угрюмой, как будто не хотела фотографироваться, мама смеялась, а папа походил на удивленную стрекозу – наверное, из-за огромных смешных очков.
Мы устроились за круглым столом, покрытым красной скатертью. На стульях для мягкости тоже лежали подушки. За окном молочное небо посыпа́ло переулок снежинками. Здесь они были совсем другие – красивые, уютные, не такие, как на школьном дворе.
Я взяла большую чашку куриного бульона с укропом. От одного его вида становилось тепло и сытно.
– Лучшее профилактическое средство, – сказала Ирина Борисовна.
Мы сделали по хорошему глотку.
Пуаро хрюкнул и, спрыгнув с дивана, уставился на хозяйку: что дают?
– Ну как же, кушают – и без тебя! – посочувствовала она и вынула из кармана собачье лакомство. – Сидеть!
Пуаро смешно плюхнулся на попу, и хозяйка его угостила.
Дедушке бы понравился Пуаро.
– Хорошо иметь собаку! Мы с дедушкой давно хотим, но бабушка против. Ей кажется, что она нам надоест и все заботы будут на ней. А в нашем подъезде все время висят объявления про щенков.
– У меня в детстве тоже не было собаки. Родители считали, что с животными слишком много мороки. И оказались совершенно правы. Да, Пуаро? Уж как он линяет! Но вы только посмотрите на эту мордаху!
Пуаро перевел на меня жалобный взгляд, как бы спрашивая: «А мне бутербродик?»
– Не попрошайничай! – Ирина Борисовна погрозила ему пальцем. – У тебя на кухне полная миска!
Словно вспомнив о миске, Пуаро спохватился и помчался на кухню.
Я представила, что вырасту и тоже стану учительницей литературы или буду работать в доме-музее Веры Варламовой, а в свободное время писать сказки и повести. И у меня будет такая же маленькая квартира с красными и зелеными подушками и большими, синими в горошек чашками для бульона. Я буду возвращаться домой, открывать дверь своим собственным ключом, а на пороге – мой собственный пес…
– Это вы в детстве, да? – спросила я, кивнув на фотографию в книжном шкафу.
– Да. И моя сестра.
Я пригляделась внимательнее, но на фотографии была только одна девочка.
– Катька тут еще у мамы в животе, но мне безумно нравится эта фотография! – Ирина Борисовна лукаво улыбнулась. – На ней не видно, насколько Катька симпатичнее меня. Она у нас вылитая мама, такая же невозможная красавица! А я вся в папу, особенно если очки надену и бороду отпущу.
Мы посмеялись, и я спросила:
– А они в гости к вам собираются?
– Катя с Колькой, надеюсь, летом выберутся. Колька – это мой племянник. А родителей уже нет. У папы был рак, а мама… Знаешь, есть такой термин в медицине – «синдром разбитого сердца»? Вот это с ней и случилось. Она всегда была такая нежная, впечатлительная, все время нервничала, беспокоилась, а тут папа…
Я потупилась, не зная, что сказать. Взрослые никогда не говорили со мной о своей жизни. Их в основном интересовало, что я читаю и кем хочу стать. Даже бабушка, хоть и напоминала постоянно: «Я жизнь прожила!», но что это была за жизнь, толком не рассказывала.
– После этого я и уехала, – продолжала Ирина Борисовна. – Вот живешь ты всю жизнь в каком-то городе, потому что там вырос, там твоя семья, а потом вдруг раз – и нет семьи. И города тоже как будто нет. Как снесли. Одни развалины кругом. И кладбище. – Она передернула плечами. – Не могу я находиться на кладбище, вот не могу, и всё. Так что я взяла Пуаро под мышку и поехала к своей лучшей подруге, Вере Варламовой. А у Веры оказалось хорошо. – Она взглянула на снежинки за окном. – Очень-очень хорошо!
Ее слова меня обнадежили. Я все
