контору и тащи сюда армию…
Мою речь оборвал звук выстрела, и этот звук я не спутаю ни с чем. Винтовка Мосина. Я как раз смотрел на грузовик, его вот-вот должен был скрыть от меня дом, на крыше пристройки которого я и лежал, когда услышал звук выстрела. Водитель ткнулся головой в баранку, машину повело чуть в сторону и, упершись в ближайший плетень, она встала. Мотор сначала взвыл, а затем заглох, и наступила тишина.
Что за хрень? Кто стрелял? Ничего не вижу, но двигаться теперь мне и вовсе нельзя. Стрелок, увидев смерть своих дружков, решил поставить-таки точку в этом вопросе? Бинокль лежал у меня рядом, я медленно поднял его, опуская винтовку. Два глаза всегда лучше, чем один, поэтому наблюдать стараюсь именно в бинокль. Осматривая каждый закоулок, что были мне видны, я не замечал ничего подозрительного. Но как так? Слева стрелка быть не должно, удар пули был сзади, иначе голова шофера откинулась бы не вперед, а в сторону, тут же все указывает направление, но я никого не вижу… Ладно, полежим еще. Должен же выйти еще хоть кто-нибудь, хотя бы посмотреть на своих мертвых товарищей?
Я пролежал до темноты, весь день потратил, боясь пошевелиться, а встал только убедившись, что никто не увидит. За весь день произошло много чего. Сначала, спустя минут сорок, начали вылезать местные жители, бабы орали, мужики, старики точнее, потрясали палками и чесали бороды. Затем где-то после обеда прибыли чекисты, уж не знаю, кто их вызвал. Осмотрели машину, трупы, проследовали в дом, так же, как и те, кого в нем убили, даже не подстраховались, вразвалочку прошли. Как ушли преступники или кто там был, не знаю, я не понял, скорее всего, вышли с той стороны дома, что мне не видна, так как чекисты как вошли спокойно, так и трупы своих товарищей выносили абсолютно без помех. Но даже тогда я не вышел к ним, что-то держало меня на крыше, заставляя лежать и думать.
Искать Малого не пришлось, сразу был уговор, если разойдемся, встречаемся на Лубянке. Так и произошло. Эдмундович рвал и метал, причем в том числе и в нашу сторону. Ругал за то, что не помогли, а я спокойно слушал и, кивая, лишь готовил ответ. Наконец, когда Дзержинский немного выдохся, я встал со стула.
– Товарищ Дзержинский, вы же сами слышали, что сказал ваш помощник, товарищ Петерс. Нам запретили соваться, заявив, что все сделают сами. Кстати, а где он сам, хотелось бы узнать, что он скажет теперь?
– Он теперь ничего не скажет, поэтому я и говорю! – вновь взвился Железный Феликс. – Он погиб сегодня, можно сказать, у вас на глазах, а вы…
– А нас, товарищ Дзержинский, вообще бы там не было, если бы мы послушались приказа, – оборвал я его грубо и бесцеремонно. – У вас кадры имеют хоть какой-нибудь опыт, кроме революционного? Мы прибыли, когда все уже закончилось, а потому никак бы не помогли. Языком болтать тут многие умеют, а вот слушать… Кажется, говорят слова – серебро…
– Молчание – золото! – мгновенно продолжил Феликс, остывая и задумываясь. Ха, я ввернул фразу, которая в будущем считалась одним из любимых выражений Железного Феликса.
– Я прошел по их следам, – подал голос Малой, – возможно, что следы были именно их, – уточнил он.
– И куда они тебя привели? – ехидно, как мне показалось, спросил Дзержинский.
– В перелесок, дальше я не пошел, но как мне кажется, там где-то есть дорога, вроде слышал гул машин.
– С утра туда – с группой, покажешь на месте и посмотришь вокруг. Должны быть следы… Хотя, если там и правда дорога, то они могли уехать на чем-нибудь и теперь их не найти.
– Феликс Эдмундович, я бы поговорил с этими… Которых вы тогда сюда привозили.
– А смысл?..
– Да кажется мне, что сдали они нас этим самым диверсантам. Нас ждали и, уничтожив, просто ушли.
– Не вижу в этом смысла, – подумав, произнес Дзержинский. – Если бы беляков предупредили, зачем им рисковать и оставаться, ожидая чекистов? Ведь они тоже понесли потери, а могли бы уйти абсолютно свободно!
Это так, я как-то не подумал. Но в то же время Феликс не знает, что это я завалил двоих и, если бы я не выстрелил, они были бы сейчас живы.
– Не знаю, – задумчиво произнес я, – но, оглядев машину, мне кажется, я понял, как и кто стрелял в шофера.
– И кто же?
– Снайпер. Бил под большим углом, вероятно, с чердака дома. Если бы они не ожидали нашего приезда, зачем держать снайпера на фишке?
– На фишке? – не понял моего жаргона Дзержинский.
– На посту, – поправился я. – Они ждали, и это был показательный расстрел. Дали понять, что легко справятся с нами. Да, я уверен, что бандиты слили нас. Быть может, они вообще пошли на сговор с врагом, а те предложили им слить нам их адрес. Или взяли за задницу урок в тот момент, когда те следили за нашими «спе– цами».
– Все это красиво звучит, парень, – усмехнулся Дзержинский, – если бы не одно «но»! Они не знали, никто не мог знать, в каком составе мы поедем к ним. А если бы приехала рота солдат, тогда как?
А и правда, ловко он меня уел. Чего-то в этом ключе я и не думал.
– Вы правы, это тонкое место, не складывается картинка, – я был вынужден признать свою неправоту.
– Думаю, все проще. Этот стрелок, как ты говоришь на посту, сидел там, вероятно, просто потому, что была его очередь. Так совпало, вот и все. Но даже тут я сомневаюсь. Шофера явно убили последним, ведь так?
Я машинально кивнул.
– В таком случае, ничто не мешало твоему стрелку просто подняться на чердак, когда он услыхал двигатель, и сделать свой выстрел. А дальше они просто собрались и ушли.
– Унося раненых, – вновь подал голос Малой.
– Что? – повернул голову на Ваньку Дзержинский.
– Когда шел по их следу, обратил внимание, что одни еле видны, а другие глубокие.
– Тащили кого-то? – понял руководитель ВЧК.
– Думаю, да. Возможно, и не одного, а двоих.
– А может, у них просто была тяжелая ноша?
– Нет, я видел отпечатки сапог и сосчитал их. Четверо их было, сто процентов!
– Товарищ Дзержинский, нужно запретить выход из Кремля на сутки, – предложил я. – Возможно, что, понеся потери, они могут решиться на удар. Если их четверо, при этом как минимум один раненый… Да, думаю, они могут устроить засаду и убить кого-то прямо по выходе из Троицких ворот. Более того, как мне кажется, у
