к нему.
– Я должен молить о прощении вас, синьорина Розалина, и вашу бесценную матушку. Вы правы.
«Вы правы»? Это привлекло мое внимание. Кажется, я никогда прежде не слышала, чтобы особь мужского пола употребляла подобное сочетание слов.
– Я был полным самомнения юнцом, который не интересовался жизнью ни собственной матери, ни любой другой женщины, которая годилась мне в… партнерши для танцев. Мне стыдно вспоминать, как я вел себя в отрочестве, я сожалею, что пренебрегал своей дорогой матушкой, и это сожаление еще больше усиливается от понимания: мне больше никогда не поговорить с ней, не ощутить ее любящих объятий, не увидеть ее милое лицо. Признаюсь, я испытываю зависть к тем, у кого сохранились воспоминания о ней, а потому мне больно осознавать, что синьора Джульетта знала ее так, как мне не узнать никогда. Я смиренно молю вас простить мое высокомерие, а еще молю сохранить в тайне от синьоры Джульетты мое… – он замялся, ища подходящее слово.
Ну а я всегда готова прийти на помощь:
– Скотство?
Это не поколебало его торжественную серьезность.
– Вот именно. Боюсь, что моя вспышка ее огорчит. А еще боюсь острой шпаги синьора Ромео. – При этих словах тень исчезла с его лица. Вероятно, Эскал полагал, что, будучи почти членом семьи, может не опасаться моего отца.
Я не пощадила его.
– С вашей стороны весьма разумно тревожиться насчет моего батюшки. Он – достойный человек, который легко оскорбляется и смывает обиды кровью. Больше он не убивает так много народу, как прежде, но не из-за недостатка запальчивости, а благодаря сдерживающему влиянию моей матери. Тем не менее он как-то изодрал острием шпаги всю одежду на одном господине, оставив его нагишом среди веронских улиц. Этому дурню пришлось отправиться в изгнание, и я слышала, что над ним насмехаются даже в Женеве, куда докатился слух о случившемся.
– Но вы соблаговолите простить меня и уберечь от подобной участи?
Я изучающе разглядывала своего жениха, своего подесту и своего князя. Он выглядел настолько скромно, насколько это вообще для него возможно, то есть его смирение было весьма умеренным, но при этом ему удавалось выглядеть так, будто его действительно волнует мой ответ. А на что еще рассчитывать женщине?..
– Я вас прощаю, но вам следует понимать, что, если вы еще хоть раз скажете гадость о моих горячо любимых родителях либо о сестрах и брате, какими бы они ни были несносными, я сделаю из вашего хозяйства фарш и нажарю котлеток.
Половина брови, оставшаяся у князя после перенесенных истязаний, приподнялась.
– Я уже упоминал, что ваша образная речь приводит меня в восторг?
– Она не образная, а правдивая.
Князь Эскал изогнул шею, будто стараясь избавиться от скопившегося там напряжения.
– Понял. А теперь не будете ли так любезны отужинать со мной? – И он предложил мне руку.
Я уставилась на нее и подумала: хотя Эскал-старший, возможно, на самом деле решил помочь мне выйти за моего Единственного и Неповторимого, я все равно не доверяю ни призракам, ни политикам, ни, в частности, призраку политика, и уж тем более отцу, который желает своему сыну только добра. А мы с князем Эскалом сошлись на том, что поиски убийцы – рискованная авантюра, из которой мне ни за что не выйти без потерь. Хорошо, если удастся в живых остаться.
– Мы войдем вместе, чтобы порадовать и успокоить моих родных. – И я самыми кончиками пальцев коснулась его руки чуть ниже локтя.
Князь заметил мою отчужденность, но ничего не предпринял.
И мы вместе вошли в ярко освещенную трапезную.
Глава 14
Папа стоял с тремя ближайшими сподвижниками и личными стражами князя – Дионом, Марцеллом и Олоферном. Они разговаривали, и, судя, по папиному оживлению и его жестам, следовало предположить, что речь идет о былых сражениях моего родителя и почти беспрерывной череде одержанных им побед. Собеседники внимательно слушали, не как три молодых воина, потешающихся над старым рыцарем, а как люди, которые учатся у величайшего фехтовальщика, когда-либо обнажавшего шпагу на улицах Вероны. Даже в почтенном возрасте тридцати семи лет папа не растерял своих навыков, скорости и мастерства.
Мои сестры и братишка собрались вокруг княжны Изабеллы и хихикали, когда она тайком совала им поджаренные на шампурах плоды инжира, хлебные кубики и сыр, чтобы подкрепиться.
Наш возлюбленный брат Лоренцо стоял с детьми и смеялся вместе с ними, нет-нет да и перехватывая инжир-другой. Его скромная коричневая ряса и выбритая тонзура говорили о том, что он принял обет бедности как монах-францисканец, а три узла на веревке-поясе символизировали нестяжание, безбрачие и послушание. Этот добрый служитель церкви тайно венчал моих родителей и, будучи искусным травником, приготовил для матушки зелье, погрузившее ее в неотличимый от смерти сон на сорок два часа. Я как прилежная ученица раз в неделю посещала его лавку и постигала аптекарскую науку, благодаря чему он и был приглашен на эту знаменательную трапезу.
Как только собравшиеся в трапезной увидели нас с Кэлом и поняли, что мы вместе, они явно почувствовали облегчение. Мама сидела рядом со старушкой, которая была даже старше нянюшки, лет семидесяти или больше, с сединой стального цвета под черной вуалью и в головном уборе, расшитом бисером и драгоценными камнями. Потери и тревоги начертили глубокие морщины у ее рта и глаз. Сухощавая и сутулая, она склонилась к матушке, чтобы лучше ее слышать.
– Моя бабушка, – шепнул мне на ухо Кэл.
– Та, которая распространяет ужас, как крестьянин навоз разбрасывает?
– Она самая. Боитесь?
– Познакомьте нас, тогда я смогу ответить.
– Княгиня, вот моя дочь Розалина, – поманила меня мама.
Как и подобает приличной барышне, я плавно и величаво двинулась к ним.
– Поторопись-ка, девочка! – крикнула старая княгиня. – А то я в могилу лягу раньше, чем тебя дождусь!
Я прибавила ходу.
– На колени! – княгиня показала мне на пол возле себя. – Хочу разглядеть тебя хорошенько.
В удивлении я покосилась на маму, та кивнула, и я опустилась перед старухой на колени. И тут до меня дошло: она была почти слепой, годы затянули белесой пленкой ее карие глаза. Когда я поняла, чего она ждет, то взяла ее скрюченные, похожие на когти руки, и положила себе на лицо. Княгиня провела ими от моего лба вниз, к подбородку, потом снова вверх.
– Покажи зубы, – велела она.
Я осклабилась, будто собралась зарычать. Старуха пальцем потыкала мне в зубы; у ее кожи был чесночный привкус. Затем она вынесла оценку:
– Зубы крепкие. Цвет лица хороший. Костяк тоже хорош, впрочем, этого и следовало ожидать от дочери Ромео
