и Джульетты. Тебя Розалиной звать?
– Да, госпожа. Или Рози, если пожелаете. – Помня, как она склонялась к моей маме, чтобы лучше слышать, я говорила громко.
Старуха согнула палец и постучала по своей груди.
– А я – Урсула. Это значит «медведица».
– Я запомню, княгиня.
– Можешь звать меня нонна[8] Урсула.
– Как прикажете, нонна Урсула.
– Ты отвечаешь как подобает. Ты – благонравная девица?
Кэл издал лающий звук, который выполнял у него функцию смеха. Княгиня склонила голову в его сторону.
– Мой внук так не считает.
– Разумеется, ваш внук всегда прав. – Я не хуже любой светской дамы могла всадить нож меж ребер.
Княгиня хохотнула, звук вышел каким-то небогоугодным, похожим на смешок ее старшего сына, покойного князя Эскала.
– А тебе палец в рот не клади.
– Да, нонна Урсула.
– Ладно. За ужином сядешь рядом со мной. Это может меня развлечь.
Кэл и папа вскочили как ужаленные, чтобы помочь ей подняться. Она отвесила им по удару клюкой:
– Прочь! Прочь, говорю! Я пока способна стоять на ногах. – Она и правда могла, даром что пошатывалась и смотрела волком. – Дай мне руку, девочка.
Я послушалась. Княгиня вцепилась в мой локоть, и я повела ее к длинному столу, покрытому ярким персидским ковром. Внук выдвинул для нее кресло, она уселась, и это стало сигналом к началу ужина. Трапезничающих разместили не по важности, а с мудрым прицелом, чтобы члены двух семейств получше познакомились между собой. Перед каждым стояло круглое оловянное блюдо, затейливый кубок из цветного муранского стекла, лежала серебряная ложка и тарелка с хлебом.
Весьма элегантно, хотя, возможно, Эмилии и Чезарио следовало бы дать бокалы попроще.
Слуги в ливреях князя принесли все необходимое для омовения рук. Один держал вычурный кувшин, другой – тазик под стать кувшину, третий – льняное полотенце. Ритуал начался с князя: слуга с кувшином полил ему на руки, слуга с тазиком не давал воде растечься по полу, а последний слуга протянул Эскалу полотенце. Пока все трое обходили стол, я оценила продуманное распределение мест.
Князь сидел в торце стола, я – по правую руку от него, нонна Урсула – рядом со мной. Будучи вдовствующей княгиней, она заслуживала чести расположиться напротив внука, но тут, ближе к центру, ей было проще следить за разговором. Возле нее усадили папу, потом – Катерину, потом – Олоферна. Рядом с ним сидела София, дальше – брат Лоренцо. Напротив, между мамой и Марцеллом, самым угрюмым и неулыбчивым товарищем князя, на высоком стуле разместился Чезарио. Я ухмыльнулась: мой братишка отлично позаботится о своем соседе.
У каждого прибора стояла маленькая солонка из древесины оливы. Я заглянула в свою, увидела белые хлопья, перевела глаза на княжну Изабеллу и подняла брови. Девочка гордо кивнула. Никто не сидел «ниже соли»[9], а значит, за этим столом все равны, и придумала это Изабелла.
На противоположной от меня стороне стола осталось два пустых стула; ужасно любопытно, кто же их займет, если это, конечно, произойдет вообще.
Восьмилетнюю Эмилию посадили во втором торце стола между княжной Изабеллой и Дионом. У нее тоже был высокий стул, она оглядывалась по сторонам и, похоже, удивлялась и недоумевала, чем заслужила такое почетное место. Откинувшись на спинку, моя сестренка со своей обычной безмятежностью завела разговор, причем старалась особенно четко выговаривать слова, чуть повернув голову в сторону нонны Урсулы.
– Чтобы отпраздновать этот вечер, папа прихватил одно из наших особых вин с насыщенным букетом из винограда сортов санджовезе и барбера. Оно было сделано в год рождения Рози.
Каждый в семье Монтекки разбирался в виноделии практически с колыбели. Наши виноградники располагались к северу от города, а наши вина славились по всей Италии и за ее пределами.
Папа подал знак Томмазо, который стоял у дверей, будто на часах, и молодой человек тут же исчез, чтобы вернуться с небольшим деревянным бочонком. Папа встал, с помощью Томмазо извлек пробку и молоточком вбил на ее место краник. Томмазо подал стакан, отец попробовал вино и провозгласил:
– Крепкое, ароматное, с фруктовыми нотками и выдержанное до совершенства… как наша дочь Розалина.
Все зааплодировали, улыбаясь мне, а я обнаружила, что краснею. Оказалось, быть в центре внимания неуютно, но я сказала себе: надо привыкать, ведь, оказавшись женой подесты, я вдобавок стану княгиней, на которую постоянно устремлены все взоры. Пришлось заверять себя, что я ничего не имею против, ведь в нормальных обстоятельствах пришлось бы заниматься делами, а не сидеть у всех на виду на манер тряпичной куклы.
Папа лично подавал вино и по такому случаю в первую очередь подошел с кубком ко мне. Затем были наполнены кубки нонны Урсулы, мамы, Кэла и его личных стражей и наконец кубок брата Лоренцо. Детям вино сильно разбавили. Все ждали, пока папа наполнит свой кубок и поднимет его.
– Дом Монтекки приветствует брачный союз князя Эскала из дома Леонарди с нашей возлюбленной дочерью Розалиной-Гортензией-Магдаеной-Элеанорой. Да будет эта чета благословлена долгими годами любви и счастья!
Кубки поднялись, со звоном соединились, зазвучали поздравления, произнесенные с разной степенью энтузиазма.
Кэл встал, чтобы ответить папе в том же духе, – и тут в трапезную, спотыкаясь, вошел мужчина.
– Барнадин, – внятно проговорила нонна Урсула, – как же хорошо, что ты наконец к нам присоединился.
Барнадин. Знакомое имя. Преданный страж убитого князя, который, однако, не смог защитить своего хозяина.
Оттого-то у него такой удрученный вид.
Или дело в чувстве вины? Вдруг этот человек – один из убийц Эскала-старшего?
Глава 15
Очень рослый и некогда мускулистый Барнадин теперь исхудал так, что его мяса не хватило бы на приличное рагу. Его одежда, прежде дорогая, истончилась от долгой носки, к тому же выглядела такой мятой, будто в ней спали. Барнадин нервно провел пальцами по редеющим каштановым волосам, пытаясь причесать их, и поклонился сперва нонне Урсуле, потом князю, моему отцу и мне…
Казалось, он так и кланялся бы бесконечно, но нонна Урсула рявкнула:
– Садись уже, Барнадин, ты нас утомил.
Кэл нахмурился.
– Барнадин, ты не привел своего протеже?
– На самом деле, привел, но он стесняется. Стоит в парадной галерее.
– Вели ему зайти, чтобы я мог с ним поздороваться.
Барнадин поспешно вернулся ко входу и замахал рукой, а потом ввел в трапезную парня.
– Это брат Камилло, мой друг и настоящее благословение для нашей семьи.
Мы увидели серьезного францисканского монашка, не достигшего, пожалуй, даже двадцати лет. При виде брата Лоренцо он расплылся в улыбке.
Брат Лоренцо неторопливо поднялся на ноги и зашагал вокруг
