манящей грудью, подруги, Машки Стрельцовой. Ухажеры-то охотно знакомились с двумя… а потом почему-то только на Машку и смотрели, едва не облизываясь. Кобели, одно слово. Да еще и полуграмотные – никаких газет не выписывали, жизнью комсомольской не интересовались. Нет, конечно, имелись и другие парни – приятные, в большинстве – в очках. Старшеклассники, приезжавшие на каникулы студенты. Все – народ серьезный, политически грамотные и, что б с глупостями какими - ни-ни.
А так их хотелось, этих самых «глупостей». Хотелось, хотелось… в чем Фаня не признавалась даже самой себе, и не намекнула бы никому ни под каким видом, ибо секс для советских людей считался чем-то постыдным, грязным, чем дозволено заниматься лишь с официальным супругом, под одеялом, в темноте и как можно реже –исключительно в целях рождения детей, будущих строителей светлого коммунистического будущего. А так, чтоб для удовольствия… да еще не с мужем, а… Ну, а если нету мужа? А хочется, хочется, хочется… Монахини в таких случаях истово молились и подвергали истязанием плоть, комсомолки же – вот, как Фаня – деятельно готовились к различного рода мероприятиям – заседанию комсомольского актива, бюро, празднования какого-нибудь международного дня солидарности или, на худой, конец – отчетно-выборному докладу за прошедший квартал или год.
Вот чем-то подобным, по возвращении из похода, и занималась Фаня, включив настольную лампу со звонким металлическим абажуром. Надо было привести в порядок записи, подшить «Боевые листки», а завтра – забрать в фотокружке снимки.
«Колхозница Скрипова Агафья, семидесяти лет, рассказывала, как еще до войны в клуб приезжали лекторы…» Ох…
Грустно вздохнув, Фаня включила радио – шел репортаж с какого-то завода, речи передовиков производства как-то совсем уж были не в тему этим поздним субботним вечером… хотелось чего-то другого, чего-то такого, романтического… быть может – музыки?
Вытащив из-под кровати переносной проигрыватель в виде меленького чемодана, девушка поставила пластинку Ива Монтана. Тихим проникновенным голосом французский певец запел о Париже, о прозрачном парижском небе над головами влюбленных, о страстных поцелуях на вечерней заре, на лестнице Монмартра у подножья Храма Святого Сердца.
Фаня неплохо знала французский, понимая большую часть того, о чем пел певец. Слушая, девушка сидела, подперев рукой подбородок, большие, карие глаза ее блестели, а сердце в груди билось так, словно приходилось бежать кросс.
- Ан сьель де Пари-и-и-и…
Налетевший ветер, внезапно распахнув форточку, бросил в комнату холодную снежно-водяную взвесь.
Кутаясь в кофточку, Фаня подбросила в печку дрова, потянувшись, захлопнула форточку, задернула задернула занавески – ситцевые, с желтыми улыбающимися подсолнухами в стиле Ван Гога.
Печка быстро разгорелась, стало жарко, и девушка вновь потянулась к форточке… но раздумала… Сняла кофточку…
Чарующий баритон Ива Монтана тихо разливался по комнате, в печке потрескивали дрова…
Жарко… жарко. Вот именно – жарко. А окно открывать незачем – сквозняк, вполне можно и простудиться.
В этот момент в дверь настойчиво постучали.
- Гражданка Раковская? Фаина Петровна? Проверка паспортного режима. Открывайте, милиция! Мы знаем, что вы дома.
Ничего еще не соображая, Фаня быстро накинула халат и бросилась к двери:
- Сейчас, товарищи милиционеры, сейчас.
Черт! Только еще не хватало знакомых… Милиционеров Фаина хорошо знала всех, не так-то много их в городке и было, да и большая часть – вся молодежь! – являлась комсомольцами, территориально входя в ту же организацию, что и Фаня. А она к тому ж еще и комсорг!
- Подождите, товарищи. Сейчас, я оденусь… Вот.
Распахнув дверь, девушка обнаружила двух незнакомых парней, поглядывающих, как ей вдруг показалось, с затаенной усмешкой.
- Та-ак… - один быстро осмотрел комнату, даже не поленился заглянуть в шкаф. – А парня-то нету!
Другой – молодой, толстощекий, в серой помятой кепочке - бросил на Фаню нехороший, с ухмылкою, взгляд и плотоядно втянул ноздрями воздух:
– Мог и на вокзал рвануть – увидел, что в доме легавые.
- Тогда уж, скорей – на попутку.
- Или здесь у кого-то завис… У другана, у марухи. Вот у этой лярвы мы сейчас и спросим. Эй, отвечай! Громов где?!
- Громов? – Фаня несколько пришла в себя и недоуменно моргнула. – Но, мне-то откуда знать?
- Думай!
Толстощекий взял девушку за подбородок, и Фаня невольно отпрянула, дернулась:
- Товарищи, что вы делаете? Вы… вы не милиционеры, нет… Я сейчас закричу!
- Молчи, дура!
Второй парень, подскочив, закатил девушке оплеуху, рванул халат, засмеялся глумливо:
- Ой, какие у нас трусики! Титек правда, нет… ну да ладно. А ну, кто комсомолочку хочет?
- Помогите! – успела закричать Фаня… и тут же обмякла от сильного удара в челюсть.
То. что в его квартире на Новгородской кто-то был, Громов заметил еще издали, когда возвращался с прогулки – ходил в газетный киоск, да потом еще заглянул за квасом – вкусный квас продавали из бочки, ядреный, вот Андрей и купил бидончик, а, подходя к дому, заметил мелькнувший в окне свет. Словно кто-то мазнул фонариком.
Капитан-командор насторожился, замедлил шаг. Вот чего-то такого молодой человек подспудно и ждал, не забывая, что его искали бандиты. Должны были искать – устраивали ведь уже засаду - и вот, похоже, нашли. Жаль – рановато. Может, милицию на них натравить? А что, сейчас – на вокзал, тут недалеко, к телефону – позвонить, мол, помогите, дорогие товарищи, непонятные сволочи квартиру обносят!
Андрей так и сделал бы, если б не видел стоявший невдалеке от дома тентовый ГАЗ-69А, в просторечии именуемый «козлом». В городе каждая собака знала, что в местном отделении милиции, не считая автозака, имелось три машины – два «ГАЗика» обычной – темно-синей с красными полосами – милицейской раскраски, и один – вот этот, тентовый. И чего он тут стоял, спрашивается? Ясно! Наверняка - питерские просекли «барыгу», да решили срубить жирную палку на незаконных операциях с драгметаллами, вот и… Быстро вычислили, однако! Или… «Козлик» по другому делу стоит? Тогда кто в доме?
- «Второй, второй», ответь «третьему», - громко – на весь двор – в ГАЗике зашипела рация.
- Слушаю вас, «третий». Нет, не проходил. Все чисто.
В окне квартиры – а Громов смотрел внимательно – мелькнула чья-то тень. Кто-то захлопнул форточку – верно, бедолага, замерз.
Решив больше не выжидать, капитан-командор шмыгнул в проулок и. убыстряя шаг, направился к главной площади, там, в переделанном из старинной церкви клубе, как раз сейчас – хмурым субботним вечером – были танцы, и народу вокруг тусовалось порядочно – можно было на всякий случай замести следы,
