А пойдем-ка к зеркалу, милок.
Ничего не ответив, бабуля взяла Андрея за руку и провела к полутемную клеть, к висевшем на стене большому, засиженному мухами, зеркалу в черной деревянной раме.
- Смотри! – Аглая Тихоновна вытянула руку. – Думай. О том, без кого жить не можешь.
Дернув шеей, молодой человек всмотрелся в зеркало… и замер! Прямо перед ним, в черной рамке, стояла юная баронесса Бьянка в белом шелковом платье, с распушенным по голым плечам волосами. Синие глаза девушки смотрели как-то жалобно, просящее, лицо казалось бледным, с левой стороны нижней губы запеклась кровь.
- Милая! – Андрей дернулся, и образ любимой тут же исчез, растаял бесследно, как тает в лучах июльского солнышка поднимающийся от реки густой утренний туман.
- Что с ней?! – молодой человек повернулся к бабке. – Что-то случилось… Я чувствую, знаю! Как мне вернуться, как?! Помогите, прошу!
- Не могу я тебе помочь, парень, - жалостливо скривившись, бабка уселась на стоявший рядом ларь с плоской деревянной крышкой. – Рада бы, да не могу… сил не хватит.
- А кто? Кто может? – повысил голос Громов. – Может, я сам?
- Может… - поднявшись, Аглая Тихоновна зорко глянула в зеркало и, вдруг попятившись, торопливо прикрыла глаза ладонью. – Вижу свет, свет! И жар, жар-пожар чувствую. Мертвый, страшный, неживой… Недалеко, здесь – болотами, лесами. Там, там – жар-пожар – злой, рыжий… Он тебя возьмет, выкинет… Так, так… Ох…
Вдруг пошатнувшись, старушка схватилась за сердце, и капитан-командор поспешно усадил ее на сундук:
- Может, капли какие принести бабушка?
- Не надо капель, - чуть помолчав, обычным своим голосом произнесла Аглая Тихоновна. – То я на себя сидение твое взяла. Что видела, то сказала – а уж ты дальше сам разбирай. Все! Ничего больше тебе не поведаю.
- Что ж, и на том спасибо, бабушка.
Вежливо кивнув, молодой человек вместе с бабкой вернулся обратно в горницу и попрощался с хозяевами.
- Что, Андреич, уходишь уже? Так давай… на ход ноги…
Николай протянул стакан с водкой, отказываться было не удобно, и Громов, выдохнув, залпом выпил, чувствуя, как обожгло небо. Закашлялся:
- Ухх! Хороша, чертовка.
- На вон, запей кисельком… Карту-то возьмешь?
- Угу! – вспомнив, с поспешностью закивал капитан-командор. – Обязательно!
- Только вернуть опосля не забудь, ага!
- Не забуду. Девкам отдам – перерисуют, сразу и принесу.
Забрав карту и шуршащие кальки, Громов поблагодарил хозяев за угощение и, еще раз попрошавшись, ушел.
На улице уже стояли сумерки, резко похолодало, и в темно-синем небе морозно мерцали звезды. В голове Андрея шумело, ноги заплетались и путались мысли…
- А не надо…
Где-то рядом, у клуба, вскрикнула-всплакнула гармонь, и грустная мелодия унеслась в темноту с перебором. Чистые девичьи голоса запели какую-то вепсскую песню.
- Не надо…
Пошатнувшись, Громов едва не упал и поспешно ухватился рукой за рябину:
- Не надо было… водку с брагой мешать да-ак!
Повертевшись на стуле, капитан Ситников потер подбородок и, покосившись на висевший в простенке портрет В.И.Ленина, потянулся к сейфу. Приоткрыв лязгнувшую дверцу, нащупал стоявшую там бутылку «Московской особой» за двадцать пять двадцать, там же, в сейфе, налил в голубенькую граненую стопочку, прислушался… намахнул и, прикрыв дверцу, довольно развалился на стуле.
Резко зазвонил телефон. Зачем-то поправив галстук, капитан потянулся к трубке:
- Да, я… что уже? Молодцы, девушки! Минуточку… - Ситников вытащил из стаканчика карандаш и придвинул к себе листок бумаги. – Диктуйте! Ага… Улица Новгородская дом… Прописка временная? Ага… отлично! Спасибо девоньки!
Положив трубку, капитан довольно потер ладони и вновь потянулся к сейфу. – Ну, гражданин барыга! Никуда тебе от советской милиции не деться! За это и выпить не грех… Ну, а потом – командировочку оформить… Или – завтра? Нет! Лучше сегодня, затягивать-то не надо – мало ли что?
На улице накрапывал холодный, пополам со снегом, ноябрьский дождик, прохожие подняли воротники, дамочки ходили с зонтами, зябко ежась в модных, тонкого габардина, пальто. Кумыс подмигнул одной такой, расставил руки… Девушка испуганно дернулась в сторону, убежала.
- Ишь ты, фифа!
Ничуть не обидевшись, гопник запрыгнул в только что подошедший трамвай, честно купив билетик, проехал три остановки, сойдя Московского вокзала, где, на углу, располагался киоск «Ленгорсправки».
- Девушка, милая…
- Ой, опять вы!
- Только не говорите, что снова никаких известий! – жалобно сложил руки Кумысов.
Девушка неожиданно улыбнулась:
- А знаете, не скажу! Есть, есть о вашем друге новости. В области он, недавно прописался, вот и не могли отыскать! Я сейчас напишу… Вот вам адрес.
- А вот вам шоколадка! И еще – коробка конфет с меня. Вы завтра вечером работаете?
- Нет… А что?
- Так может, в кинишку сходим? В «Авроре» потрясный фильм идет – «Бен Гур» называется. Типа «Ивана Бровкина» - тоже про любовь, ага.
- Ну… - девушка замялась, - Сходим, наверное. Но – только в кино…и все.
- Конечно, как скажете!
Кумыс улыбнулся и, помахав рукой, побежал к остановке трамвая. Пока ждал, развернул листок, еще раз вчитался:
- Громов Андрей Андреевич… город… улица Новгородская, дом… Эх, ма! Уж теперь-то - да! Теперь-то воля. Не зря на эту страшную лярву столько шоколаду извел. Не зря!
Фаня – Фаина Раковская – незамужняя приятственная блондиночка двадцати трех лет от роду, между прочим – комсорг, проживала одна, без родителей, снимая комнату в двухэтажном бревенчатом доме на улице Красной, близ старинного Введенского монастыря, еще до войны превращенного в пожарную часть. Три года назад, после педучилища, девушку именно в этот городок и распределили, кружководом во Дворец Пионеров – ставок учителей начальных классов пока не имелось, да и здесь работа оказалась очень даже интересной. Правда платили – кошкины слезки, да в те времена девушки – особенно такие вот идейные комсомолочки - за деньгами не гнались, как-то неприлично было жизнь деньгами мерять, чахнуть, как царь Кощей, над златом. Никто так и не жил, окромя разного рода куркулей да барыг поганых – лиц, насквозь криминальных, погоду в обществе напрочь не делающих… чище воздух был, и времена – чище!
Родители Фани проживали в соседней городке, по размеру еще куда меньшем, молодого же человека у девушки не было, как-то не завелся еще… То ли опасались связываться с идейной, то ли не умела Фаня себя преподнести-подать, а, скорее, просто проигрывала на фене своей разбитной, с больной
