милая. И чего его сердце вдруг забилось быстрее? Пыл битвы уже схлынул.
А. То, наверное, яд…
И Лучезар приподняв её руку, раскрыл челюсти, выпустил наполовину клыки — на всю длину не мог, «оковы» мешали. Шея отдалась болью, но на дальнейшее действие это не повлияло. Он вонзил клыки в мягкую кожу, добрался до венки. Служанка дёрнулась, но он крепко держал и пил, всасывая дивный нектар. Не потому что это была её кровь, а потому что для него кровь — это любимый напиток.
Утолив мучившую его жажду, он оторвался от руки, лизнул пару раз проколы и отпустил. Затем лёг обратно, укрылся шубой и прикрыл глаза. И слышал некоторое время, как она укладывает вещи, как возвращает на место статуэтку бога и слоника, как подкладывает под голову и под спину подушки, как дёргается и едет дальше карета, как тихо бьётся её сердце…
Потом его поглотила тьма.
28 глава
Гадкое и липкое ощущение начало наползать, когда карета уже отъехала от места битвы несколько километров. Температура поднялась сразу и Лучезар даже вздрогнул, когда его лба и лица коснулась мягкая, холодная ладонь. Он приоткрыл веки и с трудом различил взволнованное лицо Служанки. Какая милая, снова подумал он, и улыбнулся краем уголка губ. И закрыл глаза.
* * *
— Лучезарушка… Лучезарушка… Где же ты моё солнышко?..
Мама.
Добрая, искренняя, отзывчивая, благородная, нежная, ласковая, тёплая…
Несмотря на то, что Лучезар видел её в сером цвете, несмотря на то, что иногда мамино лицо прочерчивала линия, будто разрезая её на две половинки, Лучезар не боялся её. И очень любил. Так сильно любил, что не мог сказать ей об этом и всегда робко смотрел на неё и шёл за ней и особенно робко вкладывал свою ладошку в её горячую, ласковую руку, чтобы она отвела его туда, куда ей хотелось. Она в его глазах никогда не была ужасной и злой, даже когда ругалась на него, что конечно бывало очень редко, она всегда была доброй. Серой, но тёплой. И нежный голос, наполненный приятной радостью, отражался в Лучезаре, как лунный свет в маленьком, чистом озере.
Мама его любила. Она его любила так же сильно, как и он её. Но не потому что он был милым и красивым, а потому что он был её сыночком. Иногда Лучезар чувствовал эту любовь так остро, что ему казалось, не стань его и мама умерла бы тоже. Поэтому Лучезар за собой следил, старался не ранить себя, чтобы мама не волновалась. Может поэтому он был спокойным ребёнком, молчаливым. И потому, наверное, его и считали странным. Он много читал, прятался ото всех и порой от мамы, потому что ему нравилось, когда она его искала. И ей нравилось тоже. Они так играли.
— Смотри, что мама сделала. Во-от, — говорила она, показывая ему кораблик из бумаги, который они собирались запустить в ванне, наполненной водой. Лучезар любил, когда они пускали кораблики, только ему всегда было жалко, когда кораблики тонули. Тогда папа доставал особенную бумагу, очень жёсткую и твёрдую, он складывал другой кораблик, и у него он был большим, правда немного нескладным. Он всегда хвастался перед мамой им, а она смеялась, потому что он был несуразным. А Лучезар смотрел внимательно на этот кораблик и ему казалось, что лучше кораблика никто сложить не может: лучше папы и лучше мамы.
Папин кораблик плавал долго. Мама складывала туда разные мелкие игрушки и вырезанных человечков, а папа рассказывал историю морского путешествия, и Лучезар, сидя у мамы на коленках, слушал внимательно и мочил ручку в воде, а порой и подталкивал кораблик туда-сюда, чтобы он быстрее плыл. А порой брал какого-нибудь человечка, что мама вырезала из цветной бумаги, и клал его на кораблик, и тогда появлялся новый персонаж в папиной истории, и он начинал о нём громко рассказывать, иногда жестикулировал, отвлекая внимания Лучезара от того, что происходило в ванне. Но неизменно возвращался к большому корыту, потому что в какой-то момент начинался шторм, и кораблику требовалась помощь, и тогда на воду спускали новый кораблик, и он шёл первому на выручку.
Мама его баловала. Она ему разрешала почти всё, но Лучезар этим всем не пользовался, потому что для него было главным, чтобы мама не огорчалась, чтобы мама всегда была тёплой, чтобы мама всегда была яркой, лучистой, нежной, доброй, милой, искренней… И пусть серой. Когда-нибудь, Лучезар в это верил, серое уныние закончится, и тогда он увидит какая мама у него невероятно красивая. И убедиться в том, что такой мамы нет ни у кого. Она лучшая…
— Лучезар… Лучезар… Андреев…учезар…
* * *
— Лучезар…
Княжич открыл глаза с трудом. Служанка легонько трясла его за плечо, гладила ладонью по щеке и звала. Казалось, что это мама. Но когда зрение сфокусировалось, он чётко рассмотрел черты лица.
— Ну вот, уже лучше, — услышал он чей-то незнакомый голос и устало посмотрел туда, откуда этот голос доносился. Мужчина, которого он сначала не мог толком рассмотреть, сидел на втором кресле и что-то писал в большую тетрадь. На мгновение Лучезар подумал, что это папа. Папа у него строгий, и у этого человека голос строгий тоже, слышится сталь, которая блаженством рассекается по телу, потому что трогает струны души и тревожит память. Воспоминания давно спрятались в тёмном уголку и не желают выходить, потому что их давно потеснили другие, более яркие и более поздние. Но они всё равно были. Они им бережно хранились.
Княжич закрыл глаза, а голос продолжил:
— Когда приедете в Левобратие, напоите больного хорошенько кровью.
Лучезар открыл глаза и посмотрел на мужчину снова. Нет, не папа. Всё же у папы голос другой, и к тому же папа не лекарь. А этот мужчина, что сидел в кресле, был лекарем.
— Какой объём крови? — спросила Служанка, внимательно глядя на незнакомца. Лучезару это не понравилось. Зачем она так смотрит на чужого мужчину? Лучше пусть смотрит на него…
— Сколько он употребляет?
— А… Не знаю, — рассеянно сказала она.
— В общем, сколько обычно пьёт, столько и дайте. Это всё. Всего вам хорошего и мягкой дороге в дальнейшем, — он глянул на Княжича, потом снова на Служанку. — Всё будет хорошо. Не переживайте. Всего лишь отравление ядом демонов и несколько сложных ран, которые к завтрашнему дню затянутся. Они, конечно, будут ещё некоторое время тревожить его, но вскоре пройдут.
— Да, — сказала она и поблагодарила лекаря, закрыв за ним дверь.
— Мы где? — прохрипел
