с девочкой рисовала, а несколько километров пробежала.
Моторика отвратительная.
Как это работает?
Почему ее комиксы такие четкие и ясные, а цифры такие тощие и корявые?
Необъяснимое явление этот чертов синдром.
Последнее, что меня добивает: она отказывается есть пирог с чаем.
Вот ни в какую.
— Ладно, — внутренне рыча от бессилия, ласково говорю я. — А что ты тогда будешь?
Она пододвигает стул к хлебнице и достает оттуда простой батон.
Не мешаю.
Наблюдаю с вялым интересом.
Батон брякает на стол.
Через минуту рядом появляется кружка с водой из-под крана.
Дарина садится за стол, достает из пакета батон и начинает его с удовольствием откусывать. Прямо от целой булки.
Ест, жмурится от удовольствия и запивает водой.
Чувствую, что у меня начинает дергаться глаз.
Ребенок любит хлеб и воду…
Не пирог, а хлеб.
Пока она ест, я немного даю себе передышку, а после делаем следующий заход на десять минут.
Это только со стороны может показаться, что я занимаюсь какой-то ерундой. Подумаешь, цифры рисует с дитем цветными карандашами. Но на самом деле это колоссальный труд. Ведь смысл в том, чтобы заставить Дарину делать то, что я хочу, а не она. И это очень сложно. Когда ты двадцать раз повторяешь одно и то же на разные лады, пытаясь интуитивно отыскать именно ту самую волшебную кнопочку в мозгу ребенка, сам начинаешь потихоньку сходить с ума, потому что испытываешь огромное напряжение.
Отработав положенное время, коротко выдыхаю и смотрю на часы.
Скоро должна приехать Антонина Михайловна.
Пожалуй, на сегодня достаточно…
Не успеваю об этом подумать, как во дворе начинает лаять Буран, извещая о том, что кто-то приехал.
Выглядываю в окно и вижу высокий черный автомобиль.
Калитка распахивается, и по натоптанной дорожке, семеня на высоких каблуках, идет красивая женщина с копной светлых волос.
Это мама Дарины и моя заклятая подруга — Влада.
Руки холодеют, я застываю, не в силах сдвинуться с места.
Вот уж кого я хотела бы видеть в последнюю очередь.
Она коротко стучится в дверь и, не дождавшись моего ответа, словно и не было тех лет полных боли и предательства, как в старые и парадоксально добрые времена, распахивает дверь с задорным криком:
— Оля! В этом доме до сих пор не запирается дверь?
Она в упор смотрит на меня и… Улыбается.
Улыбается так, словно рада меня видеть, словно мы с ней старые закадычные подружки. Сейчас поцелуемся в щечки и пойдем пить винишко у камина и сплетничать о парнях. Как это бывало раньше…
— А ты, как всегда, вламываешься без спроса, — холодно констатирую я.
Влада хмурит свои идеальные светлые брови, и глаза ее тухнут.
— Зачем ты так, Оля?
Вопрос риторический.
Он тяжело повисает в воздухе.
Как у нее наглости хватает появляться в моем доме и вести себя так, словно ничего не произошло?
— Все же былью поросло.
Не поросло.
Такое не забывается.
Тупая, давящая боль в груди не дает об этом забыть, вычеркнуть из жизни.
И я бы хотела стереть себе память, чтобы вновь стать той веселой доверчивой девочкой Олей, но, к сожалению, это невозможно.
— Где Антонина Михайловна? — коротко, отбросив лишние эмоции, спрашиваю я. — За девочкой должна была она приехать.
— У нее дела.
— Дела? — С наигранным недоумением изгибаю бровь. — Передай ей, пожалуйста, чтобы впредь приезжала за ребенком сама.
Даю понять, что Влада — нежеланный гость в моем доме.
Глаза Влады тут же вспыхивают злобой, отчего она начинает казаться старше своих лет.
Мы одногодки. Дружили с садика. Учились в одном классе. И не было дружбы крепче нашей, до той поры, пока она не увела у меня мужа.
— Я сейчас позову Дарину, — сухо говорю я и иду на кухню, где девочка, предоставленная самой себе, лепит из мякиша булки пони.
На мгновение останавливаюсь и, ухватившись холодными пальцами за спинку стула, выдыхаю скопившееся напряжение.
— Дарина, — как можно мягче говорю, — там мама приехала.
Не реагирует.
— Пошли собираться.
Но у Дарины другие планы.
Домой девочка явно не хочет.
Она лишь сильнее мнет в руках мякиш и смотрит куда-то в пространство.
— Дарина! — С претензией на кухню залетает Влада. — А ну, живо пошли. Мы опаздываем.
Она хватает девочку за предплечье и буквально выволакивает из-за стола. Та, удивительно дело, даже не сопротивляется, покорно плетется за матерью, опустив голову.
И в каждом ее шаге мне чудится боль, неприятие и страдание.
Страдание маленького ни в чем неповинного человека, которого отчего-то так не любят в этой семье просто за то, что он не такой, как все остальные.
К сожалению, сделать что-то для Дарины едва ли в моих силах.
Я ей никто, а Влада — родная мать.
Сейчас даже самое деликатное замечание с моей стороны женщина наверняка воспримет как издевку, и это может вылиться в очередной виток агрессии. При чем непонятно еще, на кого она будет направлена. На меня? На девочку?
— Зачем ты ее так дергаешь? — Все же не выдерживаю я, когда Влада тянет дочь за волосы, которые зацепились за замок. — Ей же больно.
— Ходит вся лохматая…, - краснея от натуги, ворчит Влада и становится похожа не на красавицу-модель, а на базарную тетку. — Бестолочь!
— Причесывать надо, — зло цежу я и отталкиваю ее руки. — А если не успеваешь, то подстриги девочке волосы, и будет она опрятной.
Присаживаюсь рядом с Дариной на корточки и, ласково погладив по голове, освобождаю прядки из замка, надеваю шапочку.
— Все хорошо? — спрашиваю, зная, что та не за что не ответит. — Придешь ко мне на следующие выходные снова играть в пони?
Она поднимает на меня
