всех родственников на предмет такого заболевания.
Меня же это начинает утомлять.
— Что вы хотите, Антонина Михайловна? — прямо и довольно грубо спрашиваю я, зарабатывая осуждающий взгляд Павла. — Я же вам все честно сказала в прошлый раз.
Женщина задумывается, а потом говорит:
— Я хочу, чтобы ты ее вытащила. Дарина должна стать нормальным ребенком.
Хотелось бы сказать, что ребенок никому и ничего не должен, но прикусила язык, зная по опыту, что с Михайловной спорить бесполезно.
Да и Павел, судя по его решительному виду, с меня не слезет.
Уж очень ему нужна эта площадка.
— Хорошо. — Соглашаюсь я, еще пока не совсем понимая, на что подписываюсь. — Вы сможете привозить ее мне на выходные?
Тут Антонина Михайловна делается очень милой и приятной женщиной. Разговаривает со мной так уважительно, что диву даешься.
До чего же двуличная особа.
Когда она наконец-то уходит, оставив нас наедине с Павлом, признаюсь, у меня вырывается вздох облегчения. Все же у моей бывшей свекрови невероятно тяжелая аура.
— Все нормально? — Первым нарушает повисшую тишину мужчина.
— Нет, Паша, не нормально, — отвечаю я, не глядя на него.
Начинаю сосредоточенно копаться в документах на столе.
Работа не ждет.
У меня не так уж много времени.
— А что не так-то? — Удивляется он. — Позанимаешься с девочкой, еще и денег заработаешь.
Как у него все просто…
— Денег я от этой женщины не приму. — Сокрушенно качаю головой. — И знаешь, почему? Знаешь, что она уже приходила ко мне?
Судя по нахмуренной физиономии — знает. Сама Антонина Михайловна его просветила.
— Эта женщина — моя бывшая свекровь, а девочка — дочь моего бывшего мужа.
Павел зависает на какое-то время, внимательно всматриваясь в мое искаженное раздражением и недовольством лицо, а после пожимает плечами.
— Ну и что? По-моему, ты делаешь трагедию на пустом месте. Ребенок — есть ребенок. Позанимаешься с ней с полгодика, а потом откажешь в занятиях. Нам самое главное, чтобы они площадку успели построить.
— Паш. — Устало прикрываю глаза. — Если бы для меня это было просто, я бы ее еще в прошлый раз взяла. Понимаешь?
— Оль, не драматизируй. — Успокаивающе хлопает меня по руке. — Ты уже большая девочка.
Именно в этот момент я с горечью четко осознаю, что моя мантра про «стерпится-слюбится» не сработает.
Каменею и медленно, но упорно вытягиваю свою ладонь из под его.
А он, словно и не заметив, с улыбкой спрашивает:
— Я заеду за тобой в выходные? Сходим куда-нибудь.
— Нет. — Безжизненным голосом роняю я.
— Почему?
— Ты, что, не слышал Антонину? Теперь все мои выходные будут заняты. Ты же сам этого хотел. Что тебя теперь не устраивает?!
Под конец мой тихий голос срывается на довольно высокой ноте.
— Ты же не будешь заниматься с девочкой целый день?
— А я этого и не говорила.
Павел, поняв, что больше конструктивного разговора не получится, с укоризной качает головой и ретируется.
Да, я такая бескомпромиссная.
Себя не навязываю и любить не заставляю.
Мне казалось, что он это еще на нашем прошлом свидании понял.
Оказывается, нет.
Домой я сегодня ухожу непозволительно рано.
Накатывает какая-то нездоровая апатия, и я, собравшись, выхожу из здания еще при свете зимнего дневного солнца.
По дороге заглядываю в магазин и покупаю большой шоколадный рулет. Обычно не ем сладкое, а тут что-то захотелось.
Дома тихо и холодно.
Потирая озябшие руки, прибавляю температуру в котле и ставлю чайник. На автомате ищу таблетки от головной боли, потому что она уже стала просто невыносимой. Достаю аптечку и понимаю, что, увы, они закончились. Придется обойтись успокаивающим чаем, массажем и надеждой на здоровый, крепкий сон. Мне нужно выспаться и набраться сил.
Сегодня пятница, а значит, уже завтра ко мне приведут Дарину.
Анализируя свое собственное поведение, прихожу к выводу, что вполне могла бы отказаться от ребенка. Ощущение, что в момент принятия этого тяжелого решения мною руководил не здравый смысл, а что-то другое.
Завариваю себе чай, разрезаю рулет и, едва успеваю положить на тарелку, как слышу какой-то шум на улице.
Испуганно сжавшись, выглядываю в окно — на соседнем участке что-то явно происходит. Напряженно вглядываюсь сквозь уже сгустившиеся сумерки и решаю на всякий случай отпустить с цепи Бурана. Мало ли…
Накидываю домашний пуховик и выхожу на порог.
Буран встречает меня щенячьим поскуливанием.
Отцепляю его, а сама через забор поглядываю.
— Ну, здравствуй, соседка! — Раздается внезапно за спиной, и я, подпрыгнув от неожиданности, оборачиваюсь.
— Максим? — Таращусь на высокую мужскую фигуру в рабочем комбинезоне.
— А что не похож? — Ухмыляется он.
— Ты что так подкрадываешься? — С укоризной гляжу на него. — Я испугалась.
— Честно, не хотел пугать. Так… Заглянул по-соседски.
— Так это ты на участке гремишь?
— Ага. Разбираю строительный мусор. Вот. — Показывает окровавленную руку. — Порезался. Надеялся попросить у тебя пластырь и перекись.
— Конечно. Проходи! Кажется, тут обычным пластырем не обойтись.
Мы вместе заходим в дом.
Максим уже, чувствуя себя почти как дома, раздевается, пристраивает форменную куртку на вешалку и, разувшись, идет на кухню. Он и сам знает, где у меня аптечка.
— Поможешь? — спрашивает он. — Левой рукой капец как неудобно.
— Конечно. — Киваю и подхожу к нему ближе. — Садись.
Он послушно приземляется на табурет, а я, со всей серьезностью, берусь за обработку его раны.
— Глубокий порез. — Морщусь я. — Может, в больницу?
— Ой, изыди! — ругается Макс. — Придумала — больницу!
Кто-то не любит больницы? Мне это даже не удивительно. Мой покойный отец, как и большинство мужчин, тоже не любил больницы. Пошел, только когда совсем приспичило, но, как оказалось, уже было поздно.
— Понятно…
Тщательно промываю перекисью рану, накладываю тугую повязку, а Максим, между тем, сокрушенно
