отнести. Вы же будете готовить праздник на масленицу?
— Я? — Удивленно моргаю.
— Ну да. — Кивает мужчина. — Петрович так сказал. А что?
— Ничего. — Сухо роняю и указываю на пустующий стол напротив. — Туда поставьте, пожалуйста.
Завхоз, пожав плечами, ставит коробку и уходит, оставив меня молча кипеть от негодования.
Ну, Паша!
Ну, жучара!
Вообще-то у нас есть отдельный человек, который отвечает за проведение таких мероприятий. Он сам ее на работу взял и сам эту должность придумал, а теперь: Оля, делай! Человек зарплату получает, а ты делай.
У меня своей работы хватает.
И это еще не сезон!
Страшно подумать, что будет летом.
Со злостью срываю с лица компьютерные очки и кладу их рядом с монитором.
Виски снова ломит от усталости…
Поднимаюсь со своего места и подхожу к окну.
С каким бы наслаждением я глянула на свежую зелень. Но увы, за окном все еще лютует снежная зима.
Календарная весна вот кажется уже скоро, но, вероятно, в этом году она будет поздняя и затяжная.
Тру ледяными пальцами лоб, массирую виски и затылок.
Не помогает…
И чай с ромашкой — тоже.
Я знаю, что со мной. Это синдром хронической усталости. Многие в него не верят, но в реальности он существует.
Нет, я люблю свою работу. Живу ею, дышу…
Работа с детьми наполняет мое одинокое существование смыслом.
Но в последнее время на меня навалилось слишком много административной работы. Как говорится, кто везет на том и катаются.
— Олечка, я только тебе могу это доверить. Ты же понимаешь? — говорит всегда Павел, а я почему-то не могу ему отказать.
Он умеет быть очень убедительным.
Ведь как-то он все же уломал меня на свидание в прошлую пятницу?
Воспоминания о проведенном с ним вечере оставляет пресное послевкусие в душе.
Нет. В целом все прошло замечательно. Мы поужинали, поговорили… О работе, в основном. Павел был мил, галантен и остроумен.
Я же… Честно старалась. И даже позволила ему поцеловать меня напоследок.
Ключевое, наверное, в этой фразе «позволила», потому что ничего, кроме неловкости, в тот момент не ощутила. А после, когда он, проводив меня до калитки, уехал, весь вечер ходила по дому и корила себя за это глупое малодушие.
Нужно было сразу после поцелуя сказать, что ничего у нас не получится.
Да это неприятно, обидно и, может, даже больно, но зато честно.
Почему же я промолчала?
Быть может, потому что рациональная часть меня прекрасно понимает, что Паша — это мой последний шанс на семейное счастье.
Нужно лишь дать ему и себе время, а там… Стерпится-слюбится.
Многие так живут.
Отчего же я не смогу?
Громкие голоса и женский смех отвлекает меня от созерцания унылого пейзажа за окном, возвращая в реальность.
Дверь кабинета чуть скрипит и распахивается, являя моему взору взбудораженного Павла.
— Ольга Николаевна, ты не занята? — как-то слишком бодро и наигранно спрашивает он.
— Занята. — Киваю на кипу бумаг на столе и недовольно перевожу взгляд на коробку с реквизитом.
Очень хочется высказать ему за масленицу, но не успеваю это сделать, как следом появляется хорошо знакомая женская фигура.
— Здравствуй, Оля! — Жизнерадостно улыбается мне бывшая свекровь и вваливается в кабинет следом за моим начальником.
Вот значит кто так смеялся. А мне еще этот смех показался очень знакомым…
— Здравствуйте, Антонина Михайловна. — Холодно киваю я. — Чем обязана?
— Мы с вашим Павлом Петровичем сейчас обсуждали строительство новой детской площадки на территории санатория, — елейно поет бывшая свекровь и с хозяйским видом проходит в кабинет, а после садится в кресло.
— М-м-м, хорошо, — отстраненно комментирую и возвращаюсь на свое рабочее место.
Одеваю свою защитную броню — рабочие очки. За ними не так уж и сложно прятать свои истинные чувства.
— Да, — подтверждая слова Антонины Михайловны, говорит Павел. — Площадку изготовят и смонтируют уже к началу летнего сезона за счет предприятия Даниловых.
Михайловна с важным видом кивает, подтверждая его слова.
— Чудесно, — сухо сцеживаю я. — Какая щедрость.
— Мир не без добрых людей. — Улыбается главврач и добавляет: — Антонина Михайловна нас очень выручает, потому что старая площадка уже пришла в негодность.
— Мы должны помогать друг другу, — фальшиво улыбаясь, поддакивает Михайловна. — Особенно, когда речь идет об особенных детях. Я ведь не понаслышке знаю, как трудно семьям, в которых растет трудный ребенок.
«Серьезно? Весь спектакль из-за этого?» — хочется спросить мне, но я, разумеется, молчу, уже понимая, о чем дальше пойдет речь.
— Павел Петрович, узнав о моей внучке Дарине, любезно согласился помочь.
В голосе бывшей свекрови столько сладости, что кажется, будто она хрустит на языке.
— Ты ведь помнишь Дарину, Оля? — Нагло смотрит на меня.
Решила меня через Петровича достать. Карга старая!
— Помню, — безэмоционально подтверждаю я. — У вашей внучки неизлечимый синдром.
Антонина Михайловна меняется в лице. Глаза ее вспыхивают злобой.
— Неизлечимый? Этого не может быть!
— Подождите, — мягко вставляет свое слово Павел и обращается ко мне: — Возможно, Ольга Николаевна ошиблась? Все же диагнозы ставит комиссия.
— Вы можете, конечно, отвезти девочку на комиссию, но там, — устало прикрываю глаза, — вам либо скажут то же самое, либо поставят диагноз “аутизм”.
— Аутизм?! — взвизгивает женщина, будто я не диагноз озвучила, а матом ругалась.
— Синдром Аспергера, если точнее.
— Так он же поддается коррекции, — влезает Павел, чем зарабатывает мой яростный взгляд.
— Вы лично корректировали, Павел Петрович?
— Нет, но…
— Аутизм, как его не назови, в какой бы он не был форме, он все равно есть. Дарина никогда не будет обычным ребенком. Это генетика и все…
— Какая генетика?! У нас таких не было в роду!
Антонина Михайловна выглядит озадаченной и, видимо, перебирает в памяти
