из книжной лавки, то направились не в таверну, а в небольшой ювелирный магазинчик, который я приметила неподалеку от Ратушной площади. Когда мы вошли туда, там уже был посетитель, который выбирал подарок своей невесте, а потому нам пришлось подождать.
Я прошлась вдоль стеклянных витрин, в которых были разложены самые разнообразные ювелирные украшения. Здесь явно была мода на массивные драгоценности, которые могли показать достаток того, кто их носил. Изящных колечек и тонких цепочек тут почти не было.
— Чего желаете, мадемуазель? — обратился ко мне хозяин, когда покупатель вышел из магазина. — Могу предложить золотые или серебряные серьги с самыми разнообразными драгоценными камнями. Некоторые из них только-только прибыли из столицы и потрафят самому взыскательному вкусу.
— Благодарю вас, месье, — я покачала головой, — но я хочу не купить, а продать.
Это решение я приняла еще до поездки в Ланжерон. Мне хотелось иметь хоть немного собственных денег.
Я протянула ювелиру браслет, который я часто надевала с тех пор, как оказалась в Эртландии. Я не знала, был ли он золотым или только позолоченным и имел ли какую-то историческую ценность. И спросить об этом мне было не у кого.
Рассказать о своем намерении мадемуазель Донован я не могла — она наверняка отговорила бы меня от продажи браслета. А я в своем решении была уверена. Может быть, этот браслет и значил что-то для настоящей Аннабел, но я ею не была, и мне куда важней было то, что вырученные от его продажи деньги могли дать мне возможность купить что-то для моих хозяек или для Дженни.
— Весьма интересная вещица, мадемуазель, — сказал ювелир, внимательно изучив браслет с помощью лупы. — Но, к сожалению, много предложить вам за нее не могу — такие браслеты сейчас не в моде. Возможно, в столице вам дадут за нее гораздо больше.
Да уж, за морем телушка полушка, да рубль перевоз. Я и сама понимала, что куда выгоднее я могла бы продать браслет в Эмсворте. Но что толку было думать об этом сейчас?
— Я смогу заплатить вам за него не больше двух золотых. В некоторых местах на металле заметны потертости. И это не столь старинная вещь, чтобы кто-то согласился купить ее как историческую реликвию.
Наверняка он занизил цену как минимум раза в полтора. Поэтому я немного поторговалась, но выторговала только еще три серебряных монет. Но и это было хорошо.
— Только прошу вас, сударь, дать мне деньги мелкими монетами.
Вряд ли в деревне или в городе на ярмарке я смогу расплатиться золотыми монетами. А вот медные и серебряные были как раз кстати.
Он отсчитал мне двадцать серебряных монет и тридцать медных. Получилась довольно солидная стопка и вдобавок к монетам он дал мне и маленький бархатный мешочек. Я сложила туда деньги и спрятала их в карман платья.
Мы с Дженни вернулись в таверну как раз тогда, когда наша хозяйка уже готова была подняться из-за стола.
На обратном пути Нинелла показала мне отворотку от главной дороги, что вела в поместье графа Ланже.
— Только самого его сиятельства, должно быть, сейчас там нет, — сказала она. — Чуть не половину года он обычно проводит в столице. Что ему делать в нашей глуши? В Эмсворте балы, приемы и прочие приятности. А тут кругом леса да комары.
В таверне она явно не обошлась одной кружкой эля и сейчас была особенно словоохотлива.
Ее слова заставили меня задуматься. Я совсем не учла того, что графа Ланже может не быть дома. И если он и в самом деле отбыл в столицу, то поделать с этим я ничего не могла. Никому другому рассказывать о своем проекте я была не намерена.
— А насколько хорошо ты знаешь его сиятельство? — я не сразу привыкла обращаться к ней на «ты», но теперь мне уже приходилось прикладывать к этому куда меньше усилий.
Она пожала плечами:
— А чего мне его знать? Он — граф, а мы живем на его земле. Вот и всё, что нам надлежит знать. Но, надо признать, человек он не такой уж дурной. Вот его папаша был тем еще снобом.
Мне показалось странным, что она назвала прежнего графа снобом. В моем представлении человек, принадлежащий к высшему обществу, снобом быть не мог в принципе. Но, возможно, здесь это слово имело немного другой оттенок.
Дорога здесь была малолюдной, и по пути домой нам встретилась только одна телега, на которой средних лет крестьянин вез большую кучу травы. Когда его транспортное средство поравнялось с нашим, он сдернул с головы картуз и поприветствовал нас поклоном. Похоже было, что мадемуазель Донован здесь уважали.
— А почему наш дом находится не в деревне, а на самой опушке леса? — задала я вопрос, который давно уже меня волновал.
Сама я находила ему только одно объяснение — может быть, кто-то из предков Нинеллы служил в должности лесничего или егеря. И оказалось, что я была права.
— Прадед мой присматривал за охотничьими угодьями его сиятельства, — ответила она. — И по дозволению тогдашнего графа получил разрешение поставить свой дом возле леса на берегу реки.
— Но не тоскливо ли вам жить так далеко от людей?
Она хохотнула:
— Ты уже жалеешь, что променяла столицу на нашу глухомань? Вам, молодым, небось, хочется танцев и развлечений?
— Вовсе нет, — возмутилась я. — Ничего подобного я не говорила. Я просто к тому, что нам в хозяйстве совсем бы не помешали мужские руки. А найти работников в деревне, наверно, куда проще.
— Да на что нам мужики? — она дернула вожжи, и лошадь прибавила шагу. — Со скотиной мы с Летти управляемся и сами. Огород дает основные продукты, а то, чего не дает, можно купить на ярмарке.
Я уже поняла, что она была из породы мужененавистников, и сама мысль о том, что в ее доме может появиться мужчина, похоже, приводила ее в дурное расположение. И всё-таки я не смогла промолчать.
— Но в хозяйстве есть и слишком тяжелая для женщин работа. А если нужно отремонтировать крышу? Или заменить прогнившее бревно в стене? Или возвести новую постройку?
— Да какую же новую? — удивилась она. — У нас есть дом, есть хлев, курятник, конюшня и мшаник.
Я уже знала, что мшаником тут называли амбар. И во многом Нинелла была права — у них с
