скрыть ухмылку, но, когда подняла глаза и заметила, как кончики ушей доктора Эндрюса будто покраснели, невольно подумала, а вдруг он и правда читает мои мысли.
Он тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла и провёл пальцами по густым волосам. Тишина затянулась, и мне стало ещё неспокойнее. Я уже открыла рот, чтобы продолжить мольбы, когда он наконец хрипло выдохнул:
— А, ладно. Попробую включить тебя в команду. Ничего не обещаю, кроме как посмотреть, но будь готова помогать, если понадобится ещё одна пара рук.
Я сцепила пальцы, чтобы не захлопать в ладоши, как восторжённый ребёнок, и вскочила с места, почти подпрыгивая на пятках.
— Я не подведу, клянусь!
— Господи, Китон. Я всего лишь разрешил тебе посмотреть операцию, а не отправляю на войну.
— Ты будешь мной гордиться. Я буду сражаться за нас, доктор Эндрюс. Что бы ни случилось, — я отдала шуточное воинское приветствие, и он расхохотался — настоящий, глубокий смех, качая головой.
— Вон из моего кабинета, Китон. Иди обходи пациентов или отвечай на вызовы. Будь полезна, пока я не передумал.
Глава 11
Колтер
Я с силой нажал на ручку двери ординаторской, так что она распахнулась и со звуком ударилась о стену. При этом загорелся верхний свет, и я её увидел.
Она лежала на боку на убогом диванчике, вытянув ноги так, что ступни едва касались пола, крепко спала. Пейджер громко вибрировал на маленьком столике рядом, но она даже не шелохнулась.
Я упёр руки в бока, не зная, с чего начать. Если бы кто-то, особенно её отец, взглянул на наши отношения чуть внимательнее, то понял бы, что я по уши влюблён. Чертовски трудно скрывать чувства, когда она появляется с распущенными волосами, и от них исходит этот чертов кокосовый аромат.
А ещё сложнее сдерживать смех, потому что, чёрт возьми, она меня смешит. Острая на язык, умная, свежая — каждый день, проведённый рядом с ней, мне приходится напоминать себе, кто её отец. А значит, любые личные мысли о ней под строжайшим запретом.
Я снова посмотрел на неё. Она лежала так спокойно, что едва можно было заметить дыхание. И я был вне себя от злости: дал ей шанс, уникальную возможность попасть на двойную трансплантацию, пошёл на риск, подвинул другого ординатора, потому что поверил в неё. Худшее, что я действительно хотел, чтобы она там была. Хотел, чтобы она училась, впитывала опыт. Хотел вернуться в кабинет и увидеть этот огонь в её глазах, пока мы обсуждаем операцию.
Хотел сделать её, чёрт возьми, счастливой.
А что она сделала? Не явилась. Подвела всю команду, проигнорировала звонки, чтобы спрятаться и поспать.
Чёрт.
Я провёл ладонями по волосам, потянул их за концы и шумно выдохнул. Операция была тяжёлой. Спина ноет от долгого стояния, голова раскалывается от напряжения, челюсти сведены от того, что приходилось сдерживать колкие комментарии для старика Андерсона. И я злюсь на себя за то, что всё время искал глазами Аннализу. С каждым входившим в операционную я поднимал взгляд, ожидая увидеть её в стерильном костюме, только глаза на виду.
Ждал того лёгкого вздоха облегчения, который всегда появлялся, когда она рядом. Но когда Андерсон обмолвился, что она ушла отдохнуть, его выражение лица сказало мне всё, что нужно было понять.
Она меня провела.
— Вставай, Китон, — рявкнул я, скрестив руки на груди и твёрдо встав в дверях.
Она даже не дрогнула во сне от звука моего голоса. Я замер, пытаясь хоть чуть разрядить злость, потом сделал два шага вглубь. Дверь со стуком закрылась за спиной, но и это её не разбудило.
Руки бессильно упали вдоль тела, я тяжело выдохнул и встал прямо над ней.
— Китон. — Я пнул ножку дивана, звук гулко отразился от стен.
Но она всё так же неподвижна.
В уши ударил слабый писк. Я обернулся, пытаясь понять, откуда он, и снова посмотрел на Аннализу. Её руки были крепко сложены под головой. Я протянул руку, не зная, куда и как её коснуться, и, когда ладонь коснулась кожи, отдёрнул её, словно обжёгшись.
Она была ледяная, так холодна, что это почти обжигало, и у меня в животе всё оборвалось.
Я упал на колени, повторяя её имя, но теперь уже без злости, а с тревогой. Осторожно перевернул её на спину. Когда руки оказались свободны, писк стал громче, и я понял, что идёт он от её часов.
Дважды коснулся экрана, и он загорелся. Пришлось повернуть её руку, чтобы разобрать мигающее красное сообщение.
Уровень глюкозы: 32 мг/дл.
Лёд прошёл по венам.
Чёрт возьми. Аннализа — диабетик?
Я заставил себя загнать злость обратно — злость от того, что ни черта не знал о её болезни, да ещё такой серьёзной. Мысленно выругав её и Ричарда, я схватил её рюкзак у ног. Вывалил содержимое на пол, шаря глазами по вещам в поисках хоть чего-то полезного. Пропустил пакеты с фруктовой пастилой и арахисовым маслом, уже подумывая намазать им ей рот, когда наткнулся на набор глюкагона.
Выдернул шприц-ручку, зубами сорвал колпачок и выплюнул его в сторону, быстро набрал дозу. Я не вспоминал об этих дозировках со времён медучёбы, память подводила, но времени читать инструкции не было. Я не знал, сколько она уже без сознания. Поднял край её рубашки, провёл ладонью по животу к боку, нашёл мягкое место на коже.
— Может немного уколоть, — прошептал я, не зная, слышит ли она.
Воткнул иглу и ввёл препарат. В ушах звенело от адреналина, пока я откидывался назад и ждал.
Мой взгляд не отрывался от экрана часов на её руке, другая ладонь держала её слабый пульс. Секунды тянулись, и я видел, как стрелки начали медленно ползти вверх, но этого было мало.
Я следил за каждым её вдохом, и мне казалось, что моё собственное сердце перестало биться. Я знал, что нужно подождать прежде, чем дать повторную дозу, но паника подступала. Никогда раньше не чувствовал такого страха. Не тогда, когда был студентом и трясся перед первой операцией, не тогда, когда резал живого человека впервые. Я уважаемый хирург, но сейчас страх сковал мысли, и я едва держался, чтобы действовать.
Мне нужна была она — живая, говорящая.
Я набрал ещё одну дозу, нашёл место рядом с предыдущим уколом и ввёл препарат, молясь, что не наврежу. Моя ладонь задержалась на её бедре, а когда через несколько минут я заметил, как к лицу возвращается цвет, а вдоль линии волос проступает пот, мне удалось немного
