дорогого, и винный холодильник, больше моего кухонного. — Впечатляющий винный шкаф.
Его взгляд скользнул туда же.
— Ты большой любитель вина?
Я пожала плечами.
— Иногда бокал-другой, не больше. Обычно я та неловкая девчонка, что пьёт воду в баре.
Он кивнул, всё ещё глядя на винный шкаф.
— У тебя тут… — Я замялась, не зная, как закончить фразу, когда мысли путались. — Шикарно.
Он слегка усмехнулся, и когда я повернулась, чтобы поймать его взгляд, улыбка начала сходить с лица.
— Ты в порядке?
В его словах было столько тепла, что я кивнула.
— Буду. Такое бывало пару раз раньше, но через пару дней я приходила в норму.
Он кивнул, перебирая пальцами угол стеклянной крышки контейнера. Красивое лицо нахмурено, я видела, как он сдерживает поток вопросов.
— Ты можешь спросить, знаешь.
Я повернулась на стуле к нему, пряча руки на коленях, чтобы согреться. Липкий пот высох, оставив кожу стянутой и зудящей, а сахар, подскочивший после глюкагона, намекал на новую волну слабости.
Он резко выдохнул.
— Даже не знаю, с чего начать, Аннализа.
— Начни с простого.
Его губы чуть сжались, пока он обдумывал.
— Ну, во-первых, почему ты не сказала, что у тебя диабет? Или почему твой отец ни слова не упомянул?
Я пожала плечами.
— Большую часть моей жизни отец считал, что я драматизирую, когда у меня случались такие эпизоды. Для нас это всегда была болезненная тема. Прости, что родилась с паршивой поджелудочной, папа.
Колт скривился от этих слов, поставил контейнер с равиоли на столешницу и убрал остальные обратно в холодильник.
Он подошёл к высокому шкафу, достал хрустальный стакан и открыл противоположный ящик, полностью забитый льдом. Разные формы и размеры — ну кто ещё хранит столько видов льда? Серебряными щипцами он положил в стакан два идеально прозрачных шара, потом налил воды до краёв. Поставил передо мной, и я кивнула в знак благодарности.
— Что до меня, я не люблю рассказывать о болезни, если это не крайний случай.
Он коротко усмехнулся.
— А сегодня не крайний случай?
Я пожала плечами.
— Был, но я думала, что справлюсь сама. Не хочу звучать как последняя стерва, но до недавнего времени ты не особенно был рад видеть меня, Колт.
Я понимала его раздражение и даже страх за меня сегодня. Но он был бы глупцом, если думал, что между нами всегда была близость. Я пыталась узнать его, наладить хоть какое-то тёплое отношение, но в ответ чаще видела, что он воспринимает меня как обузу, которую спихнули на него по приказу моего отца.
— Всё равно жаль, что ты не сказала.
— Хорошо, — парировала я. — А если бы в первую неделю знакомства я сказала, что иногда мне нужно перекусить, попить воды или прогуляться. Или что бывает, заканчивается инсулин и нужно сбегать в шкафчик, ты бы что сделал? Ты бы спокойно отложил операцию, чтобы я поменяла сенсор? — Я не отводила глаз, проверяя, рискнёт ли он соврать. Мы оба знали, что он бы пошёл к моему отцу и превратил это в повод для упрёков.
Он кивнул, наклонился вперёд, вытянув руки по столешнице, и опустил лоб на мрамор. Я видела, как напряглись мышцы на его спине.
— То есть сегодня, — пробормотал он, голос глухо отразился от столешницы, — тебе стало настолько плохо, что ты могла потерять сознание, тебе нужно было время, чтобы прийти в себя, но ты не почувствовала, что можешь ко мне прийти и сказать об этом?
Я кивнула, а потом, осознав, что он этого не видит, прочистила горло.
— Я ввела себе дополнительную дозу инсулина утром, рассчитывая, что у меня будет те сорок минут между операциями, чтобы перекусить. В столовой был день сэндвичей со стейком, и, поверь, они там чертовски хороши.
Я собиралась схватить один и проглотить за пять минут, зная, что эта доза поможет не дать сахару подскочить во время долгой трансплантации.
— Только я выдернул тебя на всякую ерунду, — сказал он.
— Да, — ответила я едва слышно. Каждый раз, когда мне казалось, что появилось окошко, чтобы присесть, Колт находил мне новое дело: консультировать его по случаю, помочь другому ординатору в приёмном, редактировать свои диктовки.
Он встал со стоном, его лицо покраснело от долгого сидения. Тени под глазами стали глубже, и я видела, как сильно он винит себя.
— Чёрт, — он провёл руками по лицу, потом опустил их так, что они шлёпнули по столешнице, и скрестил на груди. — Я чувствовал, что должен загонять тебя, что ты должна заслужить то место в операционной. И это полная хрень.
— Я очень хотела попасть на ту трансплантацию. Я бы сделала всё, что ты попросишь. У меня всегда есть с собой мелкие перекусы, и именно это я и пыталась сделать, когда отключилась в ординаторской. Съела фруктовую пастилу, но сахара было так мало, а доза слишком сильная, что это не спасло.
— Прости, Аннализа. Прости меня.
Я отодвинулась от стойки и на дрожащих ногах подошла к нему.
Он стоял прямо, руки скрещены на мощной груди, глядя мимо меня в окно. Луна висела над головой, и мы были достаточно высоко, чтобы видеть звёзды поверх огней города.
Я подошла, подняла руку и положила ладонь на его предплечье, заставляя его посмотреть на меня.
— Эй.
Его ноздри дрогнули, и если бы я не знала его, подумала бы, что он сейчас сломается.
— Посмотри на меня, Колт.
Он не двинулся, и я сильнее сжала его руку, слегка повела, чтобы привлечь внимание. Он повернул голову вниз, его глаза потемнели от сожаления.
— Я сама решила не говорить тебе, что у меня диабет. Я сама ввела себе болюс, готовясь к углеводной бомбе, и это всегда риск, если нет подстраховки. Я умоляла тебя дать мне эту операцию и всё остальное, что ты на меня свалил, потому что я хотела этого. Так что не кори себя за то, что сегодня едва не убил меня.
— Но разве не так? — его взгляд метался по моему лицу. — Разве я не загнал тебя так, что ты не смогла позаботиться о себе? Что у тебя не было ни минуты, чтобы поесть? Поесть, Аннализа! Я не слепой. Я знаю, что загубил твой график, твоё здоровье. Я теперь знаю, что ты почти живёшь в больнице. Спишь в ординаторской, потому что я тебя загонял.
Он попал в точку. Я понимаю, что наставник обязан держать ординаторов в тонусе, мотивировать их участвовать в редких операциях, использовать свободное время для исследований. Но у него это какое-то особое удовольствие —
