она отталкивает мою руку.
— Забудь. Не думаю, что ты когда-нибудь увидишь, какой он на самом деле.
Она снова ложится на диван, кутается в одеяло, ерзает, устраиваясь поудобнее. И когда мне кажется, что она собирается уснуть, резко выдыхает, переворачивается и садится, глядя прямо мне в глаза.
— И если ты правда чувствуешь вину за сегодняшний день, если хочешь хоть как-то загладить её, сделай одолжение — перестань называть меня Принцессой. Я терпеть не могу это прозвище.
Глава 14
Колтер
Ее грудь тяжело вздымалась от каждого злого выдоха, и я снова опустился на пуфик, встретившись лицом к лицу с разъяренным быком. Мы долго смотрели друг на друга в тусклом свете гостиной, пока ее взгляд не потяжелел и она не покачала головой. Это прозвище всегда ее раздражало, и именно поэтому я иногда его использую.
Я списывал это на нелюбовь к детскому прозвищу в профессиональной обстановке. Но сейчас это было что-то другое. Что-то, очень похожее на боль.
Она снова легла, делая вид, что увлечена телешоу, мелькающим на экране, а я остался сидеть на краю пуфика. Ее глаза мельком скользнули по мне, потом вернулись к экрану. Еще раз — и снова на мне остановились.
— Что?
— Расскажи, откуда это прозвище.
Она приподнялась, одеяло сползло с плеч. Я машинально потянулся, чтобы поправить его, одновременно с ней, и наши руки столкнулись.
— Это не важно, — тихо сказала она, снова уставившись на экран. — Просто плохо себя чувствую и веду себя как ребенок. Забудь.
Я взял пульт, брошенный на пуфик, и выключил звук. Ее взгляд тут же остановился на мне и не отвелся.
— Ты плохая лгунья, Китон. И мне обидно, что ты вообще пытаешься мне врать.
Она улыбнулась, и я наклонился вперед, опершись локтями о колени. Сцепил руки и дал им повиснуть между ног, выжидая.
— Скажи, почему ты так его ненавидишь, — снова попросил я, надеясь, что она услышит искренность в моем голосе.
Она сглотнула, смотря на меня какое-то время, и я видел, как в ее голове крутятся мысли: соврать еще раз или все-таки рассказать правду.
— Когда я была маленькой, боже, даже не помню, сколько мне было лет, — начала она. — Может, пять. Мы с мамой были внизу, а папа работал в кабинете на втором этаже. Она попросила меня сказать, что ужин готов. Я поднялась, постучала, но он, видимо, не услышал. Слышала, как он там двигается, и приоткрыла дверь. Он сидел спиной ко мне. До сих пор помню его пиджак — коричневый твид с ужасными клетчатыми заплатками на локтях. — Она усмехнулась. — Самое уродливое, что я когда-либо видела. А у меня тогда проблемы с буквой Т, и вместо «куртка в пятнах» получилось «куря в пянях». И каждый раз, когда он надевал его, мы переглядывались, и он называл его своим любимым «куря в пянях». — Она снова тихо рассмеялась, и я улыбнулся, пораженный тем, насколько трогательна эта память о ней и Ричарде.
Я прекрасно знал, о каком пиджаке речь. Он и правда жуткий, но Ричард до сих пор надевает его на особые случаи. Трудно представить его молодым отцом. Когда он вошел в мою жизнь, ему уже было далеко за пятьдесят, а Аннализа была подростком. Он никогда не говорил о ней малышкой, не вспоминал важные моменты ее детства. А ведь теперь понимаю: каждый раз, упоминая ее, он говорил о том, как ее поступки отражались на нем, а не о том, какой она была.
— Он сидел спиной, а я вошла и начала играть с безделушками на полке, слушая его разговор. И вдруг слышу, как он называет кого-то по телефону «Принцессой». И в моей глупой голове это была настоящая принцесса. Он сказал: «Чего бы ни захотела моя Принцесса — она это получит». — По ее щеке скатилась одинокая слеза, и она быстро смахнула ее. У меня в животе все сжалось, предчувствуя, куда ведет этот рассказ.
— Я уронила рамку с фотографией, он повернулся на звук, попрощался и подошел ко мне. Я, конечно, спросила, кто такая принцесса. Он подхватил меня, закружил, щекотал и дул на шею, говоря, что я его принцесса. Мне это так нравилось. Я искренне верила, что это обо мне он говорил по телефону, что он готов купить мне что угодно. Только годы спустя, когда вскрылись его романы, эта память вернулась, и я поняла, что тогда на самом деле произошло.
Я застыл, сжав кулаки. Чем больше я узнавал Аннализу, чем глубже пробирался сквозь ее слои, тем сильнее менялось мое отношение к Ричарду.
Какой человек дает своей маленькой дочери то же прозвище, что и любовнице?
Наверное, тот же, кто попросил меня испортить ей карьеру.
— Мне жаль, — выдохнул я хрипло, слова вышли грубее, чем ожидал. — Это… это чертовски подло. Другого слова нет.
Отвратительно, что я шел на поводу у него, даже не задавшись вопросом, зачем это ему. Я, наверное, убедил себя, что он делает это из любви к ней. Из-за заботы о ее безопасности или образовании. А теперь начинаю сомневаться, беспокоился ли он вообще хоть о чем-то, кроме себя.
Она пожала плечами и выдохнула дрожащим голосом:
— Да ладно. Прошло больше двадцати лет, пора бы уже забыть, да?
С этим вопросом она подняла на меня глаза, блестящие, как темный шоколад. Во многом ее слишком часто обманывали те, кто должен был быть честным и любящим, и я не хотел стать еще одним лжецом.
— Нет, не думаю, что пора, — сказал я искренне. — Ты имеешь полное право злиться. Ты когда-нибудь говорила ему, что знаешь?
— Нет, — прошептала она. — Хотя мы не близки, и общение всегда неловкое, какая-то странная, врожденная, упрямая часть меня считает, что раз он мой отец, я не могу сказать ему, что он обидел меня.
Я понимал это слишком хорошо. Нас воспитывает среда. Мой отец тащил меня за волосы по полу, а я не кричал, потому что знал — ему это не нравилось. Ее отец не был жестоким, но теперь я видел, что он пользовался чувством вины и манипуляциями, чтобы добиться своего. И теперь я задумался, не делает ли он то же самое со мной.
Мы росли в совершенно разных мирах, но оба жили с чувством вины и страха разочаровать или задеть того, кто уже причинил нам боль.
— Я понимаю, — сказал я честно. — Намного больше, чем ты думаешь.
Ее большие карие глаза встретились с моими, и мы молча смотрели друг на
