подошел к ней. Не решился сесть у изголовья — знаю себя: выдерну подушку и брошу куда-нибудь, заставлю положить голову на мои колени. Обниму и не захочу отпускать.
Я сел рядом, положил руку ей на плечо. Она смотрела на меня снизу вверх, ее обычно сияющие глаза блестели от слез. Я мягко улыбнулся.
— Ты не была виновата. Ты была ребенком, которому нужны были родители, а они подвели.
Одна-единственная слеза скатилась, и прежде чем она успела стереть ее, я провел большим пальцем по скуле, убирая каплю.
— Думаю, ты чертовски сильная, раз справилась с таким, — тихо сказал я, оставив ладонь на ее лице и слегка поглаживая щеку, готовый поймать любую новую слезу. — Ты когда-нибудь говорила родителям, как тебе тогда было больно? Что хотела, чтобы они были рядом?
Сквозь слезы она усмехнулась, выдохнув горькую улыбку.
— Люди не меняются, Колт. Только если сами захотят. Я могла бы кричать и плакать до посинения — это бы ничего не изменило, так зачем тратить силы? Я была ребенком и не должна была выпрашивать помощь.
У меня сводит живот, и я почти сгибаюсь пополам от ее слов. Именно так я всегда думал о своей семье. Вот почему я никогда не умолял отца оставить меня в покое, ведь в глубине души знал, что это ничего не изменит.
Он причинял мне боль потому, что в нем была эта извращенная часть, которой это нравилось. Он не изменился бы только потому, что я попросил. Такое должно идти из самой глубины души, а я знал, что этого не случится.
— Ты веришь, что у каждой тучи есть светлая сторона? — спрашивает она, вырывая меня из мыслей.
Я убираю руку с ее лица и кладу ее обратно на плечо, в более безопасное место. Другую руку запускаю в волосы, потом опускаю на затылок, сжимая шею.
— Не знаю, если честно. В детстве мне досталась паршивая карта, и мне пришлось работать до изнеможения, чтобы оказаться там, где я сейчас. Не могу вспомнить ни одного опыта, где бы в итоге оказалось, что всё к лучшему, но не говорю, что такого не бывает.
— Аша осталась со мной той ночью. Она свернулась клубком в кресле рядом и рассказывала столько историй о своём детстве, о которых я не знала. Она росла очень бедно, в Республике Конго. Видела войну, голод, всё, что только можно представить. Она уехала в Америку, чтобы работать, и почти каждую копейку отправляла семье, чтобы они могли есть. Это заставляет многое переосмыслить, правда?
Я чуть киваю. Только это и могу сейчас. Боюсь, что если открою рот, голос сорвется.
— Аша, она… — Аннализ вдруг начинает тихо смеяться. — Господи, после того раза в больнице она так переживала за мой сахар. До этого, думаю, она не до конца понимала, что значит быть диабетиком. Но после, когда собирала мне ланч в школу или на тренировку, всегда клала туда маленькие конфетки из Африки.
Аннализа поднимает руку, перекатывает пальцем по большому, показывая кружочек.
— Они были такие… желтые, с ананасовым вкусом, но с ноткой мяты — идеально. Бегё или как-то так. Точно не помню. Но я их обожала. И тот факт, что она заботилась обо мне настолько, что хотела, чтобы у меня всегда была парочка при себе… Я чувствовала, что ей не все равно.
— Ей точно не было все равно, — говорю я, проводя ладонью по ее спине длинными, спокойными движениями. Кажется, она заботилась о ней так же, как заботился бы я.
— Когда родители развелись и мы с мамой переехали в Нью-Йорк, Аша сказала папе, чтобы он катился к черту, и уехала в Техас к своей семье, которая эмигрировала вместе с ней. Мы до сих пор иногда переписываемся.
— А это какое отношение имеет к твоему лучику надежды
Она меняет позу, переворачиваясь на спину, и моя рука, что лежала у нее на спине, оказывается на животе. Я не убираю ее, ощущая ровный ритм дыхания.
— Если бы я тогда не была одна, если бы не попала в больницу, если бы родители были рядом, я бы не провела то время с Ашей. Не узнала бы о ее семье, о том, что она пережила. И именно это подтолкнуло меня к работе в Compassion Cruises. Когда я вижу людей, которым мы помогаем, мне часто кажется, что среди них может быть семья Аши. Было легко представить, что все они — часть ее, и потому я чувствовала этот зов помогать. Наверное, эгоистично — ведь есть люди и здесь, в Штатах, кому нужна помощь. Люди по всему городу, о которых заботятся твой друг Райан и его жена. Но для меня было важно поехать в Африку.
Я киваю. Впервые, с тех пор как узнал, чем она хочет заниматься, я понимаю. Я вижу, почему она выбрала этот нетрадиционный путь, который не приносит ни денег, ни безопасности.
— Признаю, я не понимал, зачем тебе это, но теперь понимаю.
— Это не навсегда. Я думала, если получу грант, который покроет жизнь, то смогу пройти ординатуру так, как всегда мечтала. А потом вернуться в Штаты, может сюда, а может в Нью-Йорк к маме. Хочу найти небольшую клинику для ординатуры и, возможно, остаться там. Но я просто…
— Ты хотела этого, — закончил я.
Она кивнула.
— Вот бы поговорить с тем, кто урезал финансирование, и доказать, что я заслуживаю этот шанс. Тогда ты бы избавился от меня, и мы оба были бы счастливы.
Я пытаюсь улыбнуться на ее шутку, но не уверен, что был бы счастлив, если бы она уехала. Но обдумать это не успеваю — в памяти всплывает разговор с Ричардом.
Я ведь имел отношение к тому, что ее грант не прошел.
— Что именно случилось с твоим финансированием?
Она пожимает плечами.
— Не знаю. Подала заявку на грант, он был небольшой, но хватило бы на страховку, которая мне, очевидно, нужна. Базовая медицина, инсулин, остаток — на минимальные платежи по студенческим долгам, а я должна четверть миллиона.
Черт. Я зажмуриваюсь и откидываю голову на спинку дивана. За последние пятнадцать лет я провел немало времени рядом с Ричардом, особенно после своей ординатуры. Видел, как он делает… сомнительные вещи, чтобы добиться своего. Иногда он говорил, что жалеет о том, что их с Аннализой отношения разладились. И, возможно, я был наивен, думая, что его желание видеть ее в городе связано с этим, а не с тем, что он не одобрял ее карьеру.
— О чем
