что моя маленькая Принцесса так выросла.
Слова застают врасплох, и я не успеваю скрыть реакцию — он замечает.
— Что? — усмехается он, снова садясь и глядя в компьютер. — Я знаю, между нами много расстояния — и физического, и эмоционального, но ты всё равно моя дочь. Я хочу, чтобы у нас были лучшие отношения.
Я опускаю плечи и сажусь на угол его стола.
— Я тоже этого хочу, пап.
Он мягко улыбается и кладёт руку на мою. Я изучаю его лицо — усталое, с тёмными кругами под глазами, и рубашку, которая с каждым годом сидит всё свободнее.
— Ты что-то слышал от моего руководителя в Compassion Cruises? — Он упоминал, что обменивался письмами, и я надеюсь, разговоры зашли дальше, может, он больше думает о моём отъезде.
— Иногда общаемся… всё в порядке. — Лицо непроницаемо, взгляд опущен на наши руки. — Ты думала ещё о том, чтобы остаться? Не возвращаться к прежней ординатуре?
Моя рука дёргается, и он вздрагивает от этой реакции.
Я думала об этом много. Чаще всего думаю, каково было бы проработать ещё пару лет, может больше, рядом с Колтом. Я знаю, сколько смогла бы у него научиться, сколько связей завести. И да, когда-нибудь я вернусь сюда, в город, но сейчас это не моё место.
— Моё сердце не здесь, пап. Я всё ещё планирую уехать в конце года, но вернусь, когда закончу ординатуру. Разве не было бы здорово… — я запнулась, видя, как его лицо каменеет. — Разве не здорово было бы когда-нибудь провести операцию вместе?
Я жду хоть крупицы воодушевления, но понимаю: вся причина, по которой он позвал, — платье и мероприятие. Его больше тревожит, что я его опозорю, чем то, что я уеду.
Не сказав даже дежурного «пока», выхожу и выдыхаю всю злость до самой двери Колта.
Стоит переступить порог и увидеть, как он сидит за своим столом, сутулясь, с нахмуренными бровями, как воздух вокруг меня светлеет.
Я выберу ворчливого Колта всегда. Потому что знаю: его ворчание — лишь маска, которой он отпугивает других. Под ней — совсем другой человек.
Когда он замечает, как я закрываю за собой дверь, его лицо расплывается в улыбке. Он откидывается на спинку, закидывает руки за голову.
Жест подчёркивает нелепо мощные бицепсы, и я тоже улыбаюсь.
— Доброе утро.
— Утро, Искра. Надеюсь, ты съела сегодня что-то посущественнее.
— Да? — спрашиваю, вытаскивая стул и плюхаясь напротив. — Что-то важное в плане?
Я не заметила ничего особенного: удаление желчного, аппендэктомия, небольшой биоптат. Утренний обход не принёс сюрпризов. День обещал быть спокойным.
Он улыбается уголком губ, и в животе тут же кружатся бабочки. Чёрт, какой же он красивый. И я ненавижу его за это.
— Аппендикс твой. От начала до конца. Я буду помогать, но вести операцию будешь ты.
Живот сжимается от радости. Аппендэктомия — логичная операция для второго года, но обычно начинал хирург и передавал в процессе. Колт давал мне шанс работать, но всегда после того, как сам «посмотрит». Его уверенность во мне разительно контрастирует с недоверием моего отца, и я чувствую, как к глазам подступают слёзы.
Он наклоняется вперёд, выражение становится серьёзным.
— Эй, только не плачь. Скажи, что это слёзы радости, а не страха. Ты справишься, Аннализа. Я в тебе абсолютно уверен.
— Во-первых, как ты смеешь думать, что я плачу, — поддразнила я, стирая влагу с ресниц. — Во-вторых, да, я хочу этого. Хочу до зубной боли.
Его лицо смягчилось.
— Отлично. Это наш последний случай сегодня, так что торопиться не придётся. Я не хочу, чтобы ты пыталась ставить рекорды по скорости. Работай спокойно, я буду рядом. Я с тобой, Анни.
Анни.
Я вспыхиваю от этого прозвища, сжимаю губы и наклоняю голову.
— Анни?
Выражение Колта чуть меняется, будто он не планировал говорить это вслух.
— Ты мне на Анни похожа, — произносит он тихо, хрипловато. — Нормально?
Я киваю сначала медленно, потом всё быстрее, словно кивала бы игрушка на пружине.
— Более чем, Колт.
Я собираюсь встать, чтобы подготовиться к остальным операциям и скорее дойти до аппендэктомии.
— Стой, — окликает он, оставаясь на месте. Он кивает на моё запястье, которое сейчас упирается в бедро. — Какой у тебя сахар? Не хочу, чтобы ты весь день догоняла показатели.
Тепло разливается по груди. Может, он спрашивает, потому что несёт за меня ответственность, но что-то подсказывает — он спрашивает, потому что ему искренне не всё равно.
Я касаюсь экрана часов.
— Сто двадцать два. — Для меня это идеальный диапазон. Можно немного уйти в обе стороны, прежде чем придётся что-то корректировать.
Но Колт выглядит не таким довольным. Он открывает боковой ящик, копается в нём, слышен шорох пластика, и вдруг кидает что-то в воздух.
Я ловлю маленький желтоватый предмет, хлопая ладонями, чтобы не уронить. Когда открываю их у груди, у меня перехватывает дыхание.
Потому что в руках — то, чего я не видела почти пятнадцать лет, но не забыла бы никогда.
Обёртка та же, что и тогда, когда Аша клала их мне в ланч, и когда я разворачиваю фольгу и кладу конфету в рот, понимаю, что вкус не изменился.
В голове роятся тысячи вопросов. Где он их достал? Зачем? И почему мой сентиментальный рассказ про школьную няню заставил его сделать такой жест?
— Колт… я… — слов нет, в глазах снова щиплет.
Он отодвигает стул, выходит из-за стола и садится на его край, скрестив лодыжки и сцепив руки на коленях, будто чуть смущённый.
— Я припас их по всему госпиталю, — начинает он. — В каждой операционной есть немного в ящике у сестры. В моём кабинете, — кивает на ящик, — в машине, в столах предоперационных. Даже в офисе твоего отца есть несколько, он не знает. У меня есть ещё пакет и ты можешь положить в свой шкафчик, и часть лежит у меня. Я просто…
Он запинается, и я замечаю, как кончики его ушей краснеют. Он смотрит на свои руки, медленно потирает ладони и перекатывает запястья.
— Я просто хочу, чтобы ты знала: тебе не нужно это прятать от меня. Не нужно делать вид, что этого нет. Ты всю жизнь борешься с этим сама, и наверняка иногда чувствуешь себя одинокой, но ты больше не одна, ясно?
С конфетой за щекой я лишь медленно киваю. Боюсь, что если открою рот, то либо разрыдаюсь, либо брошусь к нему и обниму. И то, и другое сделало бы наши отношения, которые и так уже далеко ушли от профессиональных, ещё более сложными.
— Спасибо, Колт, — хриплю
