робкую девушку, а эту — яростную, злую, сильную. Ту, которой и нужно быть, когда от её рук зависит жизнь человека.
— Как наш пациент? — спокойно спросил я, обойдя стол и сев на край, скрестив ноги и сложив руки на груди.
Она фыркнула, шагнула ближе и скрестила руки, отражая мою позу.
— Жив. Переведен в отделение. Давление стабильное. Назначила контроль гемоглобина и гематокрита каждые шесть часов. Записи продиктованы, дежурной команде передано.
Я кивнул.
— Хорошо. На сегодня ты свободна.
Я начал вставать, но она сделала ещё один шаг, почти вплотную.
— Хорошо? Хорошо? Ты едва не дал этому человеку умереть на столе, и ради чего? Чтобы самоутвердиться? Чтобы посмотреть, как я паникую, и потом побежать к папочке с докладом, что его дочь — полное разочарование?
Теперь моя очередь усмехнуться.
— Он и близко не был в опасности. Потерял граммов пятьдесят, ну сто крови. Ты среагировала быстро, даже если тебе так не показалось.
Я пожал плечами и взял сумку, выдвинул ящик, достал телефон и ключи. Она обошла стол, встала прямо передо мной, словно не пуская.
— Если ты не переживал за пациента, тогда почему не вмешался? Почему оставил меня одну?
Я остановился, взглянул на неё и только теперь заметил красноту вокруг глаз. Она уже переоделась в джинсы и светлый свитер, волосы ещё влажные, пахнут кокосом. Без макияжа, с чуть опухшими веками — значит, плакала. Может, в душе.
Желудок сжалo. Я опустил сумку и повернулся к ней, пряча руки в карманы, чтобы не потянуться и не коснуться её.
— Я бы никогда не оставил тебя одну, — сказал я, и голос всё равно дрогнул.
Плечи её чуть расслабились, но руки остались скрещёнными.
— Ты засомневалась. Как только задела сосуд и увидела кровь, я это понял по твоему взгляду. Ты ждала, что я возьму управление, но это не то, что тебе нужно. — Я сделал паузу, надеясь, что мои слова доходят. — Тебе не нужен спасатель. Тебе нужен тот, кто верит, что ты справишься сама. Кто даст тебе шанс стать сильнее. Если бы я хоть на секунду подумал, что ты не сможешь остановить кровотечение или что пациент в опасности, я бы без колебаний вмешался.
Не раз бывало, что я выгонял резидентов со стола. Но с ней было иначе.
Аннализа всю жизнь доказывает что-то отцу. Всё, чего она хочет, чтобы он ей доверял, чтобы видел в ней взрослого, способного принимать решения. Он до сих пор смотрит на неё, как на ребёнка, как на куклу, которой можно управлять. Я не могу дать ей всего, чего хочется, но могу дать ей это — доверие.
Она сжимает губы, взгляд ищет мой, потом руки падают, плечи оседают. Я замечаю лёгкую дрожь в пальцах — и уверен, это не сахар. Она отворачивается, облизывает губы и хрипло говорит:
— Это было страшно. На секунду я подумала, что он умрёт прямо на столе. Я видела десятки операций, но такое — впервые. Это мерзкое чувство, думать, что убила человека.
Я хотел сказать, что до этого было ещё далеко, что вся команда бы подстраховала, но вижу: речь не только о пациенте. И замолкаю, давая ей говорить.
— Я думала, что дала папе ещё один повод сомневаться во мне. — Она коротко смеётся, но голос срывается, и слёзы блестят в уголках глаз. Я делаю шаг ближе и осторожно беру её руку, сплетаю наши пальцы, слегка сжимаю, давая понять — я здесь.
Большой палец поглаживает её кожу, прося продолжать.
— Боже, — выдыхает она со смешком, вытирая другую щеку. — Смешно, да? Почти тридцать, а всё ещё хочу, чтобы папа гордился мной. Жалко смотреть.
Я мягко сжимаю её пальцы и жду, пока она посмотрит на меня.
Отпускаю её руку и поднимаю обе ладони, обхватывая её лицо. Она чуть оседает, руки хватают меня за плечи.
— Это не жалко, — говорю тихо. И правда не жалко. За все годы, что я знал Ричарда, он рисовал образ своей дочери как взбалмошной, наивной девчонки. Но женщина передо мной — не она. Я знаю её сильной. Упрямой. Умной, доброй и готовой отдать всё, чтобы помочь другим. — Это не жалко, — повторяю я. — И посмотри на меня, когда я это говорю.
Поднимаю её подбородок, заставляю встретить мой взгляд.
— Ты не жалкая. И нет ничего плохого в том, чтобы хотеть гордости отца. — Неловко усмехаюсь. — Мне это знакомо, это желание сводит с ума. Но ты… — я останавливаюсь, вглядываясь в её лицо. — Тебе больше нечего доказывать. Ты на своём месте, делаешь то, для чего рождена. Ты будешь хирургом, Анни. — Я замечаю, как она чуть приоткрывает губы и задерживает дыхание, услышав прозвище. — Ты закончишь этот год, уедешь обратно, и станешь отличным хирургом. И добьёшься успеха, даже если кое-кто не готов это признать.
Где-то посреди моей речи она оказалась совсем близко. Так близко, что наши груди соприкасались, а её руки сжали мою рубашку, словно она держалась за спасательный круг. Я ослабил хватку, обвёл её шею руками и сцепил пальцы.
— Я не дам тебе провалиться. Слышишь? — мои слова прорезали тишину, пока взгляд бегал по её лицу. — Я. Не. Дам. Тебе. Провалиться. Скажи, что веришь мне.
Она улыбнулась мягко, грустно, кивнула, но этого было мало.
— Анни, — цокнул я, слегка сжав её шею. — Скажи, что ты крутая.
И вот наконец она засмеялась — чисто, красиво, сквозь слёзы.
— Хватит, — поддела она. — Я поняла.
Она попыталась отстраниться, но я не отпустил.
— Нет, это не то, о чём я просил. Скажи, что веришь мне. Скажи, что ты крутая.
Её взгляд снова встретился с моим, она закатила глаза, и этот жест заставил меня улыбнуться.
— Ты очаровательна, когда закатываешь глаза, но я всё ещё жду.
Она выдохнула короткий смешок, грудь почти коснулась моей. Голова чуть опустилась, и я про себя выругался, прежде чем окончательно обнять её.
Она мгновенно прижалась ко мне, руки обвили мою талию, голова легла на грудь. Мы стояли так, молча, и я держал её, как мог. Казалось, если сожму чуть сильнее, то вытащу из неё ту самую неуверенность, что тянет её вниз.
— Я крутая, — пробормотала она в мою грудь, и я тихо рассмеялся. Сжал её в последний раз одной рукой, а другой поднял её подбородок, заставив посмотреть на меня.
— Вот, разве это было так трудно?
Она улыбнулась, подняла руку, чтобы шутливо хлопнуть меня, но я перехватил её на полпути. Мы качнулись в сторону, и я поймал её за запястье, прижав к
