больше двадцатки, что значило — стрелять будет не раздумывая.
Дойдя до своей берлоги, мальчик и девочка спустились в неё, хорошо закупорив вход. Ваня только вздохнул, всё было понятно и так. Думать о том, как спасти младших, можно было завтра, потому что день выдался слишком динамичный. Если он воспринял случившееся как факт, то для Марьи… Девочки всегда тяжелее воспринимали предательство.
— Давай спать, — предложил Ваня. — Завтра подумаем.
— Но мы же их не бросим? — с надеждой спросила и так знавшая ответ девочка.
— Не бросим, — погладил её по голове напарник. — Младшие же…
Пожалуй, это и объясняло многое. Убийство младших всегда провоцировало бунт… Задумавшийся Ваня понял: киан не могли не знать, значит, хотели убить всех, но просто не ожидали, что кто-то возьмёт управление станцией в свои руки, жертвуя собой. И вот теперь пришла снова пора жертвовать собой, чтобы спасти младших. Всё было понятно, ситуация никаких споров не предполагала.
Наверное, самонадеянно было думать, что позволившие захватить своих детей аборигены решатся идти их спасать. Может быть, местные вообще откупились детской кровью. В понимании двоих агров подобное вполне могло иметь место, поэтому не удивляло. Вызывало внутреннюю боль, горечь, но ничуть не удивляло, ведь и их самих предали взрослые.
Ваня и Марья засыпали, чтобы спустя некоторое время снова погрузиться в пучину своих кошмаров, а где-то совсем недалеко от них комиссар партизанского отряда не мог понять, за что ему чуть не выцарапали глаза. Виктор переводил бумаги, что принесли эти двое, громко читая каждую, несмотря на ночное время. Он рассказывал людям о том, в каком случае здесь оказались бы подобные этой паре коминтерновские дети и что конкретно они теперь думают о партизанах. А люди стояли и слушали энкаведешника, явно понимавшего, что именно говорит. Этих двоих Виктор, как ни старался, вспомнить не мог, но вот подобных им видел, поэтому рассказывал партизанам о том, что завтра двое юнцов, скорее всего, пойдут освобождать детей, считая, что партизаны от этого отказались. Партизанский отряд «Дорогой Ильича» бурлил, но Иван да Марья этого просто не знали. Они спали и видели свои жуткие сны, чтобы утром снова, как многие до них и после, делать то, что считали правильным.
* * *
Разглядывая колючую проволоку, бараки и белое здание в центре лагеря, Ваня пытался понять, как подступиться к этому месту, и никак не мог сообразить. Марья тихо лежала рядом. Она была боевиком, а не стратегом, поэтому просто проживала последние, как она считала, минуты перед самоубийственной атакой. Пожить, конечно, хотелось, но младшие были важнее, поэтому хотя бы попытаться они должны были.
— Можем попробовать взять «фрицев» в белом фургоне с крестиками, — задумчиво произнёс Иван. — А там уже, наверное, и внутрь заехать. Там-то я достану…
— А они не проверяют заезжающих? — удивилась Марья. — Тогда да… Вот двинутся, и будем брать.
— Значит, наблюдаем, — нашедший единственный возможный выход мальчик замер в траве. — Может, и выживем…
— Особенно если они не проверяют, — тихо хихикнула девочка. — Вон, поехали.
— Ждём, пока скроются из вида лагеря, — уточнил её напарник.
Марья кивнула, готовясь к силовому варианту, а белый фургон с красными крестами приближался к намеченной курсантами точке. Ваня себя настраивал на движение, его напарница просто ни о чём не думала, желая отдохнуть ещё несколько минут, потому как опыт говорил ей, что потом будет важна скорость.
— Вперёд! — выдохнул Ваня, и оба немедленно сорвались с места.
Наверное, фрицы просто не ожидали увидеть мальчишку в военной форме с оружием, поэтому в первый момент опешили, а дальше уже стало поздно. Два обездвиженных фрица просто застыли, остановилась и повозка, а Ваня уже выдёргивал их, магическим усилением награждая ударом по голове. Закончив, Марья двинулась к задним дверям фургона, чтобы уже в свою очередь застыть, открыв дверцы.
Там действительно были младшие. Навскидку пяти — семилетние дети кинулись к освободившим их, обнимая со слезами на глазах. Дети аборигенов реагировали в точности как младшие агры, так же заглядывали в глаза, робко улыбались и пугались кураторов… Ну, в данном случае врагов.
— Ваня, не стреляй! — попросил мальчика голос Виктора от дальних деревьев, но Ивану было не до него — требовалось успокоить и усадить детей, торопливо что-то рассказывавших и почти всё время плакавших.
— Останавливать нас пришли? — с отвращением в голосе поинтересовался мальчик.
— Не знаю, что ты о нас подумал, — произнёс медленно приблизившийся энкавэдэшник, — но мы не твари, не гниды и не подлецы. Какой у вас план, ребята?
— Да простой план, — вздохнул Ваня, поверив после считывания поверхностных образов. — В повозке въехать в лагерь и всех убить. Шансы так на так, но хотя бы попытаться мы должны.
— Предлагаю усложнить, — улыбнулся Виктор.
Он довольно быстро объяснил, что именно имеет в виду, заставив Марью заулыбаться. Она верила! Верила, что не все взрослые предатели. Абориген оправдывался, что никто не ожидал от них такой реакции, поэтому и не бросился вслед. Объяснение было сильно так себе, но Ваня его принял, поняв, что передаст младших партизанам, вроде бы настроенным на спасение детей, а после… В общем, он с ними оставаться не хотел, подорвали его доверие аборигены.
Следующие события слились в сплошную чехарду, потому что работал Ваня очень осторожно, стараясь делать так, чтобы никто никого ни в чём не заподозрил. Вот почему принявшийся стрелять по своим пулемётчик в общей лихорадке боя замечен не был, а фрицы, уже знавшие подобные симптомы, полностью сосредоточились на нём, отчего умирать начали веселее.
Почему никто не обратил внимания на то, что у фрицев появились свои занятия, Ваня не понял, но облегчённо выдохнул — коррекция не требовалась. Как только бой закончился, партизаны начали выводить и выносить плакавших, повторявших «наши, наши» детей разных возрастов. Некоторые не могли идти, другие дрожали, кому-то было просто страшно от одного вида взрослых, но партизаны справлялись, а вот Марья и Ваня просто переглянулись.
— Останемся или?.. — тихо поинтересовалась девочка, глядя на то, как аборигены обращаются со своими детьми, и остро ощущая свою им ненужность.
— Пойдём, родная, — грустно улыбнулся ей всё понимающий напарник. — Пойдём…
Совершенно незаметно для партизан двое детей лет двенадцати на вид, одетые в военную форму, растворились в бескрайнем лесу. Как ни странно, о них вспомнили только сутки спустя, причём только та, что звалась «тётей Дусей», не обнаружив среди спасённых детей этих двоих. Может, ей и стало стыдно, может, нет, но курсантам это важно уже не было. Они спали после той операции весь день, потому что впереди, по их мнению, у них ещё немало
