— Во всякомъ случаѣ мнѣ чрезвычайно странно слышать, какъ въ нѣкоторыхъ кругахъ грязнятъ репутацію большой фирмы. Вы, миссъ Пальмъ, — еще почти дитя и, само собой разумѣется, ничего не понимаете въ подобныхъ дѣлахъ. Вы не можете знать, какимъ вліяніемъ пользуется имя Дженкинсъ въ коммерческомъ мірѣ. Но тѣ, кто дѣлаетъ себя распространителемъ подобной клеветы, должны были бы подумать объ этомъ и поостеречься.
Это замѣчаніе прозвучало довольно сурово, но вовсе не убѣдительно. Вѣдь никто еще не высказывалъ сомнѣнія въ силѣ и вліяніи Дженкинса, но находили лишь, что это вліяніе зловредно. Фрида конечно не имѣла представленія о томъ, какого рода были дѣловыя отношенія у Дженкинса съ домомъ Клиффордъ, но уже одно сопоставленіе обоихъ именъ рядомъ глубоко испугало ее.
— Вы сердитесь на меня за неосторожно высказанныя слова о вашемъ дѣловомъ другѣ, — тихо сказала она. — Я безъ всякой задней мысли лишь повторила то, что слышала, и то выраженіе пастора Гагена касалось лишь опасности, грозящей нашимъ переселенцамъ отъ подобныхъ предпріятій. Пасторъ ежедневно собственными глазами видитъ въ Ныо-Іоркѣ, какъ глубоко это врывается въ горе и радость тысячъ людей. Конечно вы не можете знать это — вѣдь интересы вашего торговаго дома далеки отъ подобныхъ спекуляцiй.
— Ну, а откуда же вы-то можете такъ точно знать? — спросилъ Зандовъ съ насмѣшкой.
Впрочемъ послѣдняя прозвучала нѣсколько принужденно. Этотъ разговоръ становился Зандову непріятенъ, однако онъ не дѣлалъ попытокъ покончить съ нимъ; въ разговорѣ было нѣчто, что, вопреки его волѣ, возбуждало его и влекло къ себѣ.
Фрида все болѣе и болѣе освобождалась отъ своей сдержанности; видимо тема разговора чрезвычайно интересовала ее, и ея голосъ зазвучалъ глубокимъ волненіемъ, когда она отвѣтила:
— Я только разъ, одинъ единственный разъ видѣла картину такого бѣдствія, но она неизгладимо запечатлѣлась во мнѣ. Во время моего пребыванія въ Нью-Іоркѣ насъ посѣтила группа переселенцевъ. Это были нѣмцы, за нѣсколько лѣтъ предъ тѣмъ направившіеся на Дальній Западъ Америки и теперь возвратившіеся оттуда. Они, правда, черезчуръ легкомысленно повѣрили разглагольствованіямъ безсовѣстныхъ агентовъ и оставили все, что имѣли, въ лѣсахъ Запада — большую часть своихъ родныхъ, которые погибли, не вынесши суроваго климата, все свое достояніе, свои надежды, жизнерадостность, — словомъ, все! И вотъ теперь они обратились за совѣтомъ и помощью для возвращенія на родину къ тому самому нѣмецкому священнику, который предостерегалъ ихъ тогда и которому они тогда — увы! — не повѣрили. Было страшно видѣть полную надломленность и совершенное отчаяніе этихъ еще недавно сильныхъ и мужественныхъ людей, слышать ихъ жалобы! Я никогда не забуду этого.
Молодая дѣвушка, словно подавленная своими воспоминаніями, прикрыла глаза рукой.
Зандовъ не произнесъ ни слова: онъ отвернулся и лишь неотрывно смотрѣлъ въ туманъ. Неподвижно, словно захваченный заклятіемъ, слушалъ онъ слова дѣвушки, все болѣе страстно и возбужденно срывавшіяся съ ея юныхъ устъ:
— Да и на пароходѣ, везшемъ сюда сотни переселенцевъ, я видѣла, сколько заботы и боязливости, сколько мечтаній и надеждъ везетъ онъ на себѣ. Вѣдь почти никогда не бываетъ, чтобы именно счастье заставляло переселенцевъ уйти со своей родины! У большинства переселеніе является послѣдней надеждой, крайней попыткой найти себѣ спасеніе въ новой жизни за океаномъ, здѣсь. И подумать только, что всѣ эти надежды разбиваются, что этимъ бѣднякамъ не приносятъ пользы никакая ихъ борьба и неустанный трудъ, что они должны погибнуть изъ-за того, что одинъ какой либо субъектъ хочетъ разбогатеть изъ-за того, что есть люди, намѣренно, вполнѣ сознательно посылающіе своихъ братъевъ на гибель, чтобы извлечь изъ этого барыши! Я никогда не сочла бы этого возможнымъ, если бы не видѣла этого своими глазами, не слышала бы этого отъ тѣхъ, кто возвратился съ мѣстъ своего переселенія.
Фрида остановилась, съ испугомъ замѣтивъ мертвенную блѣдность, покрывавшую лицо все еще неподвижно стоявшаго Зандова. Оно было попрежнему точно выковано изъ стали и неподвижно; никакое ощущеніе не отражалось на немъ, но вся кровь видимо сбѣжала съ этого лица, и его застывшее выраженіе вызывало жуткое чувство. Зандовъ не замѣтилъ вопросительнаго, озабоченнаго взгляда молодой дѣвушки; только ея внезапное молчаніе видимо привело его въ себя. Онъ рѣзко выпрямился, провелъ рукой по лицу и произнесъ:
— Вы смѣло заступаетесь за своихъ земляковъ, нужно отдать вамъ справедливость!
Его голосъ звучалъ глухо, сдавленно, какъ будто каждое слово стоило ему громаднаго напряженія.
— Это и вы сдѣлали бы, если бы вамъ представилась возможность, — вполнѣ непринужденно отвѣтила ему Фрида. — Безспорно вы со всѣмъ авторитетомъ своего имени и положенія выступили бы противъ подобныхъ предпріятій и конечно могли бы добиться значительно большаго, нежели неизвѣстный священникъ, которому напряженная духовная дѣятельность оставляетъ очень мало свободнаго времени и на обязанность котораго выпадаетъ слишкомъ много случаевъ, требующихъ смягченiя горя и нужды членовъ собственной общины. Мистеръ Зандовъ, — и Фрида подошла къ нему подъ вліяніемъ внезапно вспыхнувшей довѣрчивости, — я, право, не желала оскорблять васъ тѣми неосторожными словами. Слухи приписываютъ нехорошіе планы Дженкинсу. Возможно, что люди неправы, что пасторъ Гагенъ былъ введенъ въ заблужденіе. Вы лично не вѣрите этому, я вижу это по вашему волненію, хотя вы и хотите скрыть его, а вы конечно лучше всѣхъ должны знать своего дѣлового друга.
Дѣйствительно Зандовъ былъ взволнованъ. Его рука такъ судорожно сдавила рѣзную спинку скамьи, что, казалось, вотъ-вотъ она разломится подъ его пальцами. Да, онъ былъ такъ взволнованъ, что прошло нѣсколько секундъ, пока онъ овладѣлъ своимъ голосомъ.
— Наша бееѣда свелась къ очень нерадостной темѣ, — отрывисто произнесъ онъ. — Но я никогда не повѣрилъ бы, что робкое, тихое дитя, едва поднимавшее глаза и открывавшее уста въ теченіе цѣлой недѣли пребыванія въ моемъ домѣ. могло бы такъ страстно вспыхнуть, разъ дѣло коснулось защиты чужихъ интересовъ. Почему вы никогда не показали себя съ этой стороны?
— Я не осмѣливалась... я такъ боялась...
Фрида не сказала ничего болѣе, но ея взоръ, полубоязливо и полудовѣрчиво направленный на Зандова, досказалъ то, что умалчивали уста. И этотъ взоръ былъ понятъ.
— Кого вы боялись? Ужъ не меня ли? — спросилъ Зандовъ.
— Да, — съ глубокимъ вздохомъ отвѣтила молодая девушка. — Я очень... очень боялась васъ... до настоящей минуты.
