мелкой служебной шляхты, наполнявшей дворы знатных панов и уже подвергшейся до некоторой степени ополячению. Польским языком Лжедимитрий владел едва ли не лучше, чем русским. Мысль назвать себя царевичем могла прийти ему под влиянием той страсти, которую внушила ему Марина Мнишек. По-видимому, он рано попал на службу к этой фамилии, и здесь-то зародилась в нем идея самозванства, поощряемая, а может быть, и навеянная самими Мнишками в их личных интересах. Вследствие известных обстоятельств смерти царевича Димитрия и непопулярности Бориса Годунова, самозванство висело, так сказать, в воздухе. Лев Сапега, уже по своей должности следивший и хорошо знавший, что делалось в Москве, а также находившийся в интимных сношениях с Мнишками, едва ли не дал главный толчок идее самозванства, интригуя против Москвы в видах политических. Он замешал в посольскую свиту и взял с собой в Москву будущего самозванца, конечно, хорошо зная его недюжинные способности и отважный, воинственный характер. А для такого отчаянного предприятия, как добывание московского трона, требовался, прежде всего, смелый искатель приключений и храбрый рубака, каким в действительности и явился первый самозванец. Но при объявлении его Сапега благоразумно оставался в стороне; а только доставлял лжесвидетелей, которые, как по нотам, разыгрывали комедию с приметами. Близкое участие свое в деле Сапега обнаружил еще тем, что выхлопотал у короля награждений поместьем московским выходцам пяти братьям Хрипуновым, признавшим названого Димитрия (А. З. Ро., IV, № 160. Грамота от 27 марта 1604 г.). Роль первых его глашатаев предоставлена братьям Вишневецким, обработанным с помощью жены одного из них Урсулы Мнишковны, очевидно усердствовавшей ради старшей сестры своей Марины. Кроме этих родственных связей, Вишневецких, по-видимому, возбуждало еще чувство мести к Б. Годунову; ибо вскоре после заключенного Сапегой перемирия с Москвой возникли пограничные распри и кровавые столкновения; причем московские воеводы ближних мест напали на неправильно захваченное Вишневецкими местечко Прилуку (на берегу Удая), сожгли ('го и разорили (Акты 3. Р. IV, 306). Когда замысел достаточно созрел, то усилиями трех названных фамилий привлечены были к участию о деле нунций Рангони, король, иезуиты и несколько других знатных лиц.
Что касается до русских бояр, то вопрос о сознательной и самостоятельной подготовке ими самозванца не имеет почти никакой исторической вероятности, хотя Борис потом и ворчал на них, говоря, что это их дело, и хотя подобное мнение повторялось иногда современниками-иноземцами (например, письмо неизвестного к герцогу Тоскан. в «Рус. Ист. Библ.», VIII, № 8, где, впрочем, говорится о сохранении боярами истинного царевича). В таком деле трудно было им сговориться и действовать единодушно, при известном соперничестве знатных фамилий; а в числе их были и такие, которые могли претендовать на престол, именно Шуйские, Мстиславские, Голицыны и Романовы. Притом подобный обширный заговор не мог бы укрыться от бдительных шпионов Годунова. Существуют, впрочем, намеки на то, что некоторые фамилии как будто или знали, или догадывались о самозванстве, готовившемся в Польше-Литве. Это фамилия Романовых и родственные с ней семьи Черкасских, Репниных и Сицких. Опала их и ссылка последовала как раз во время пребывания Сапегина посольства в Москве, и нужно предположить, что от шпионов Годунова не укрылись какие-либо тайные сношения посольства с сей фамилией. А известна тактика Бориса: обвинять не прямо в том, в чем он подозревал, но изыскивать другой повод, которым в данном случае послужил мнимый замысел отравления. В январе 1605 года — когда в областях рассылались патриаршие грамоты о молебствии по случаю вторжения Лжедимитрия и его проклятии — старец Филарет (Федор Никитич Романов) вдруг изменил свое поведение в Сийском монастыре, стал кричать на монахов и грозить им. (Акт. Ист. II. № 54.) Эту перемену мы вправе объяснять появлением ожидаемого самозванца, которого грамоты называли растригою Гришкой Отрепьевым, незадолго «жившим у Романовых во дворе» (Ак. Эксп. II. № 28). Наконец, особое внимание Лжедимитрия к семье Романовых могло иметь своим основанием не одно только притязание на отдаленное родство.
Григорий Отрепьев, служивший прежде у Черкасских и Романовых, а потом в Чудове монастыре, обративший на себя внимание невоздержными речами и намеками на спасение царевича Димитрия, является каким-то посредствующим звеном в этой тёмной истории. Есть указания на то, что о приготовлявшемся у поляков-литвы самозванце догадывались и сочувствовали ему думные дьяки Василий Щелкало в и Афанасий Власьев, которым уже по своей должности пришлось входить в непосредственные сношения с Сапегой и его посольством. Афанасий Иванович Власьев, кроме того, в следующем, 1601 году был отправлен к Сигизмунду III вместе с великими послами М. Г. Салтыковым и В. Т. Плещеевым (Др. Рос. Вивл. IV); следовательно, опять имел случай непосредственного сношения с Сапегой. Впоследствии, после гибели Самозванца, московские бояре указывали полякам на какие-то тайные ссылки Власьева с панами-радою (Акты 3. Р. IV. 288–289). Дьяк Щелкало в после опалы Романовых тоже был удален отдел, а при Лжедимитрии является окольничим («Рос. Вивл.», XX, 78); а дьяк Власьев, сумевший сохранить расположение к себе Годунова, по воцарении Лжедимитрия сделался одним из самых доверенных лиц. На покровительство братьев Щелкаловых во время его детства указывал будто бы сам Лжедимитрий (Щербатов, XIII, 211. Исследование Костомарова, 41). Сомнителен также главный начальник помянутого сейчас посольства Михаил Глебович Салтыков, который потом явился одним из воевод, явно мирволивших Самозванцу.
Возвращаясь ко мнению о тождестве Гришки Отрепьева и Лжедимитрия, можем только удивляться, что это мнение могло так долго господствовать в русской историографии, вопреки всем началам здравой критики. Уже самый возраст Отрепьева тому противоречит: он был слишком стар для роли царевича. В 1602 году, к которому относится его бегство в Литву, ему было никак не менее 30-ти лет, следовательно, он был по крайней мере лет на десять старше истинного царевича. Все писавшие о Лжедимитрии (в том числе и противники тождества, как Костомаров и Вицин) обыкновенно упускали из виду одно немаловажное обстоятельство: Григорий, пребывая в Чудове монастыре, имел уже дьяконский чин; а по уставам Русской церкви он не мог быть посвящен в дьяконы ранее 25 лет. Далее, мы имеем прямые свидетельства источников о Григории Отрепьев или так назыв. «Разстриге», как личности отдельной от Лжедимитрия. Маржерет говорит, что Разстрига действительно убежал в Литву с каким-то другим монахом; что ему, как это дознано, было от 35 до 38 лет; что он был негодяй и горький пьяница; что Димитрий, воцарившись, сослал его в Ярославль, а Василий Шуйский потом его окончательно куда-то спровадил (103–106 рус. перевода). Независимо от Маржерета, хроника Буссо-ва-Бера также говорит об Отрепьеве как об отдельном лице; по ее словам, этот беглый из Москвы монах в Белоруссии нашел какого-то благодарного юношу и руководил первыми шагами сего самозванства, а
