И таких, которых знала, и множество неизвестных ей, каких никогда в жизни не встречала. Наконец, пришла к лесу – растения в этом лесу странные такие, шевелятся, точно живые, цветы то вдруг вырастут, распустят венчики, то втянут их в трубочки какие-то, как будто и цветы эти, и растения плавают… И все кругом движется.
Говорит матери рыбища:
– Ну вот, женщина-рыба живет здесь.
– Спасибо тебе, рыбища милая! Чтобы мне тебе дать в благодарность за твое добро?
– С меня довольно и того, что сердце у тебя доброе!
Сказала рыба и уплыла.
Постучала мать у входа в жилище, зовет:
– Женщина-рыба… А, женщина-рыба!
– Кто меня зовет?
– Я, Куколкина мать.
– Ты зачем сюда пришла?
– Отопри мне, тогда скажу.
Отперла женщина-рыба двери и впустила мать.
Видит мать – стоит она в гроте, все кругом золотом, жемчугом и бриллиантами блестит, а женщина-рыба говорит ей:
– Дочке твоей здесь хорошо живется, оставь ее в покое. Слышишь? Это она в соседнем гроте с королевичем шалит, играет.
– Позволь мне хоть взглянуть на нее?
– Не могу, никак не могу…
– Знаешь, что деревянная куколка говорит:
Лишь та, что ее породила, может ее переделать,
И сыскать детей на дне моря…
– А у тебя хватило бы духу ее переделать? – спросила женщина-рыба.
Тяжело было матери выговорить про свою дочку такое загадочное слово, но она пересилила себя и сказала:
– Да… да!
А это ей зажатые у нее в руке волоски Куколки и королевича внушили согласиться.
Женщину-рыбу так всю и передернуло, однако отправилась она в соседний грот и с ворчанием вывела оттуда Куколку и королевича.
Можете себе представить, как мать обрадовалась? Кинулась, схватила дочь в объятья, чуть не задушила ее поцелуями, наглядеться не может!
– Ну, будет, будет! Посмотрим, сумеешь ли ты ее переделать! – говорит женщина-рыба, а сама так и корчится.
Сжала мать прядку волос с головы дочери и клок с головы королевича в руке покрепче, а волосики ей шепчут:
– Потяни ее за ноги.
Схватила мать Куколку и потянула ее изо всей силы за ноги.
– Ай, ай, ой! – закричала женщина-рыба, извиваясь по полу, точно это ее за хвост потянули.
А Куколкины ножки вытянулись и стали такими длинными, как у обыкновенной восьмилетней девочки.
Потянула мать ее за руки…
Опять закричала женщина-рыба, по полу извивается, точно это ее за руки тащат.
А у Куколки руки выросли!
Стала мать тянуть ее за туловище, за шею, за голову, женщина-рыба все сильнее кричит да извивается и вдруг упала мертвая.
Взяла мать Куколку за одну руку, королевича за другую и пошла прочь из грота.
Вышли они, видят – миллионы всякой рыбы весело плещутся, играют в радости, что женщина-рыба умерла.
Пошла мать с детьми кверху, чтобы выйти на поверхность моря, вышла на берег, а рыбы – за ними, так обрадовались, что не заметили даже расставленных сетей и целыми тысячами в них попались.
У рыбаков в этот день был такой улов, что они рыбу даром всякому, кто только хотел, отдавали. И по всему берегу пошло торжество и ликование! Услышал об этом король, услышали все придворные, весь народ, прибежали на берег моря, и рыбак с ними вместе; он, бедняга, так горько каялся в своих проступках…
Увидел король Куколку, заметил, как она похорошела, и воскликнул:
– Вот красавица! Совсем королева.
И действительно, через несколько лет Куколка с королевичем поженились, а король в память о торжественном дне их спасения отдал приказ, чтобы в этот день ежегодно люди ели одну только рыбу.
Иголка
Жил-был на свете портной, зарабатывал себе на хлеб насущный, штопая и выворачивая наизнанку старое платье.
В лавчонке его было так темно, что с трудом можно было разглядеть хоть что-нибудь, и потому работал он всегда, сидя на улице перед дверью, с очками на носу: тянет нитку с иголкой да напевает:
Зум-зум-зум…
Дни несчастия проходят,
Дни веселия приходят…
Зум-зум-зум…
Была у портного дочка, такая красавица, словно красное солнышко, но безрукая от рождения, такая уж горькая была ее судьба!
Соседки приходили помогать портному – сегодня одна, завтра другая, одевали, причесывали и умывали его дочку, а самому ему приходилось из своих рук кормить ее.
Старик, бывало, при каждом куске ворча приговаривает:
– У кого рук нету, тому и рот иметь не следовало бы…
Девушка не сердилась, не обижалась на отца за эту постоянную воркотню, только расхохочется да скажет ему:
– А вы зачем же меня безрукую со ртом на свет породили? Вина-то ведь ваша!
– Верно! – ответит отец и пойдет снова иглой махать, напевая себе под нос:
Зум-зум-зум…
Дни несчастия проходят,
Дни веселия приходят,
Зум-зум-зум…
А выходило-то как раз наоборот: глаза старика становились все слабее, видел он все хуже, даже очки помогать перестали; заказчики, недовольные работой, ворча на неправильные да крупные стежки, на грубую штопку, перестали давать ему чинить свою одежонку. Говорит портной дочери:
– Доченька, что делать будем?
– А что Господь велит, батюшка! Помните –
Дни веселия приходят…
По привычке каждое утро он садился перед дверью своей лавчонки и сидел, сложив руки, ожидая заказчиков. Сидит, мурлыкает свою обычную песенку.
Вот однажды видит портной – идет мимо него какая-то дама, наклонилась и подняла с земли блестящую иголку.
– Должно быть, ваша, добрый человек?
– Благодарю, сударыня. Да только что мне с нею делать? Шить я больше не могу, не вижу…
Услышала дочь разговор, подошла к двери, а дама и говорит ей:
– Ну, так вы иголку возьмите, милая!
– Рук у меня, сударыня, нету…
– А я вам ее в лиф воткну – хорошая иголка!
– Вот всегда так-то на свете! – вздохнул старик. – У кого зубов нету, тому корку черствую подадут…
– Э, куманек, не падайте духом:
Дни несчастия проходят,
Дни веселия приходят,
Зум-зум-зум…
Засмеялась дама, пропев песенку, и исчезла.
Спустя немного времени приходит заказчик, приносит старый-престарый пиджак, весь в лохмотьях, в дырах и говорит:
– Заштопайте мне, пожалуйста, это – я вам вперед хорошо заплачу, вот вам пять франков. А за пиджаком я к вам завтра зайду.
Увидев у себя в руках пять франков, портной так обрадовался, что у него не хватило духу
