вклад в ее развитие? Возможно, дело в том, что как фанаты аналогового звука они не любят более цифровой и максималистский саунд сегодняшней клубной сцены. Возможно, здесь замешана социальная антипатия: те, кто увлекается долбящей клубной музыкой (или даже ее более глубокой, зрелой версией), — это люди, которых они презирают или, по крайней мере, в компании которых чувствовали бы себя некомфортно (броско одетые, зацикленные на сексе, материалистичные, конформисты-карьеристы). И все же это выглядит немного странно: возрождение того, что на самом деле никогда не умирало... и что, по сути, в 2012 году популярно и распространено во всем мире как никогда. Возникает подозрение, что хипстер-хаус — это танцевальная музыка, создаваемая людьми, чьи треки попросту не раскачали бы современный танцпол. И действительно, большинство хипстер-хаус-исполнителей выступают вживую, что является еще одним свидетельством преемственности с дилетантизмом и камерностью лоу-файной инди-культуры и лишь поверхностного приобщения к диджейской культуре.
Для тех же, кто не хочет теряться во все более расширяющемся и доступном архиве танцевальной истории, поиски современного авангарда, к которому можно было бы примкнуть, обычно вели в гетто. За последние семь-восемь лет мы стали свидетелями череды увлечений уличным звучанием, рожденным в недрах неблагополучных кварталов американских городов, и шумихи вокруг различных форм того, что некоторые ученые, журналисты и диджеи называют «глобальным геттотеком» (global ghettotech). Это собирательный термин для убойного тусовочного звучания вроде кариока-фанка, реггетона, квайто, кумбии, кудуро, купе-декале, гвока и других стилей, зародившихся в трущобах Бразилии, Пуэрто-Рико, Южной Африки, Колумбии, Анголы, Кот-д’Ивуара, Гваделупы... Родственным, но несколько отличающимся феноменом являются музыкальные гибриды, созревшие на Западе, но в недрах иммигрантских общин. Таков, например, бабблин (bubblin’): легенда гласит, что он родился, когда иммигранты с Нидерландских Антильских островов в Нидерландах с неожиданным восторгом отреагировали на гаагского диджея, который случайно ускорил дэнсхолл-трек, запустив его на скорости 45 оборотов в минуту.
Где бы они ни рождались, эти экзотические танцевальные жанры объединяет одно свойство: нечистокровность. Это бастарды и дети-креолы, появившиеся в столкновении фольклорных форм с западными стилями вроде хип-хопа, хауса и техно. Этнические вайбы (традиционные инструментальные текстуры вроде аккордеонов, необычные полиритмы) переплетаются с базовыми американскими и европейскими элементами — например, гулким басом 808-го или зацикленными синтезаторными хаус-аккордами. Шумные речевки эмси под влиянием гангста-рэпа и дэнсхолла уравновешиваются слащаво-мелодичными припевами, которым неизменно придает дешевый лоск автотюн. Вдохновленный охватившей всех около 2005 года модой на кариока-фанк, публицист Мэттью Ингрэм придумал шутливый термин «shanty house» (трущобный хаус), чтобы обозначить как общие звуковые черты этих стилей, так и то, что они уходят корнями в социальные условия, которые, к сожалению, одинаковы по всему миру. Созданная на скорую руку и за копейки в пиратском софте, напичканная нелицензированными сэмплами из мейнстримных поп-песен, эта убойная музыка предназначена для суровой уличной молодежи из городских кварталов, куда никто в здравом уме не сунется (в Бразилии их называют «фавелами», что примерно соответствует американским «проджектам», британским рабочим окраинам [estates] и ямайским «гарнизонам»). Хотя эти дети растут в бедности, собираясь на танцы, они одеваются «по-богатому». В плане стиля они свободно владеют международным языком «блинга»: золотые украшения, кричащие синтетические ткани, брендовые кроссовки. Часто между этой музыкой и бандами существует связь: тексты песен, как правило, воспевают преступный образ жизни с легкими деньгами, когда не касаются вечных тем вроде женской задницы и насущной необходимости ею трясти. (Ангольская версия трущобного хауса, «кудуро», буквально переводится как «жесткая задница»; правда, означает ли это «упругие ягодицы» или «крутой парень», мне до сих пор не удалось выяснить.)
Все это с жадностью поглощается новой породой бит-гиков из числа ранних последователей, которые появились в начале 2000-х и соревнуются друг с другом в поисках захватывающих новых ритмов со всего мира. (Я говорю «новых», но часто эти танцевальные субкультуры на самом деле существуют уже не один десяток лет; просто западные диджеи и продюсеры открыли их для себя только сейчас.) Диджеи вроде Diplo, DJ/rupture и Mosca не только ставят треки из этих отдаленных уголков в своих сетах, но и создают собственную музыку под влиянием этой хулиганской экзотики. Иногда им удается создать совершенно новый, постгеографический жанр: мумбатон, гибрид реггетона и датского хауса, зародился вовсе не в Пуэрто-Рико и не в Голландии, а в Вашингтоне благодаря диджею и продюсеру Дэйву Нада.
Это явление можно назвать «ксеноманией» — тягой к чужеродным звуковым раздражителям, которая легко преодолевает географические границы и культурные барьеры. Как и ее родственное понятие «ретромания», ксеномания получила мощный импульс и поддержку благодаря интернету: еще никогда не было так легко и совершенно бесплатно (как в плане денег, так и усилий) знакомиться с зарубежной музыкой, ведь она распространяется в виде роликов на YouTube и онлайн-миксов. Благодаря интернету выросло новое поколение слушателей и музыкантов, чье сознание столь же постгеографично, сколь и постисторично. Все это лежит в сети — бери, пробуй и забирай себе.
Хотя жажда крутых, ломаных новых ритмов вполне понятна, а любопытство к миру за пределами развитого Запада похвально, у ксеномании есть и сомнительные стороны. Извечный хипстерский голод по аутентичности и неприкрытой суровой реальности: Diplo как-то хвастался, что в поисках редких битов он забирался в такие опасные районы латиноамериканских городов, куда не отваживался сунуться ни один другой «гринго». Тут есть и типичная для хипстеров погоня за быстротечной модой в поисках очередного экзотического риддима, которая подстегивается бешеной скоростью обновления контента на блог-сцене. И от всего этого слегка веет неоколониальной эксплуатацией. В рекламе BlackBerry Diplo говорит о том, как он путешествует по миру, «собирая влияния». Что делает его идеальным символом глобальной взаимосвязанности: те же потоки данных, которые связывают воедино мировую финансовую систему и обеспечивают летучесть капитала, способствуют и мобильности культурного капитала, превращая локальные сцены в явление повсеместное.
Еще одним локальным источником ритмических инноваций и первобытной энергии являются гетто-кварталы США. Это перенасыщенные басом гибриды гангста-рэпа, электро и техно, такие как хайфи (из Окленда), джерк (из Лос-Анджелеса), нью-джерси-клаб и балтимор-брейкс, трэп и рэтчет и т. д. Из них самым интересным и влиятельным, безусловно, является чикагский уличный саунд, известный как футворк: его подхватили и активно играют многие диджеи на постдабстеп-сцене, а продюсеры вроде Addison Groove ассимилировали его элементы. Как подсказывает прозаическое название, футворк развивался по сугубо утилитарным причинам: как минималистичные биты, созданные для исполнителей уникального местного танцевального стиля и призванные подталкивать их к новым вершинам грации, бросающей вызов гравитации.
Корни футворка уходят в мутантное ответвление чикаго-хауса, известное как джук, однако он имеет больше общего со стилями бути-бейса, распространенными по всей урбанистической Америке.
