допрос Джиглера временами превращался почти в спор:
– Когда происходит такое, вы действительно хотите смотреть ему в лицо?
– Еще бы! Я хочу запомнить его лицо.
Он пытался расшатать ее показания, уточняя детали – цвет волос, черты лица, освещение. Она не отступала:
– Я все еще думаю, что он похож на испанца.
После ее показаний баланс в зале казался примерно равным: защита отыграла часть позиций, но обвинение укрепилось.
Утром среды выступила Стефани Гиббс. Она описала нападение и заявила, что узнала нападавшего по голосу.
– Вот этот мужчина, – сказала она, указывая на Коу.
Однако на перекрестном допросе выяснилось, что сразу после преступления она говорила полиции, что лица не видела.
– Это правда?
– Да.
В зале поднялся шум: выходило, что обвинение опирается почти исключительно на опознание по голосу. Брокетт попытался сгладить это:
– Вы также обращали внимание на рост и другие особенности?
– Да… но в основном на голос.
В версии обвинения образовалась заметная трещина.
Айрин Пул выглядела рассерженной, давая показания позже в среду утром, но злилась она не только на своего насильника – на себя тоже. Изнасилование не отпускало ее ни днем ни ночью. Она не могла сосредоточиться на работе, просыпалась от кошмаров и часами лежала без сна. Полгода она снова и снова прокручивала один и тот же момент: как увидела мужчину, бегущего ей навстречу по трассе, – и не убежала. Эта мысль не давала ей покоя.
Ей по-прежнему было слишком стыдно говорить об этом даже со взрослыми детьми.
Она рассказала присяжным, как он пытался затолкать ей в рот перчатку, пока она кричала:
– Будь ты проклят! Будь ты проклят!
Она говорила, как он бросил ее на землю, изнасиловал и «истерзал» – порезал ей рот, ушиб шею, оставил большой синяк на руке.
– Целую неделю я чувствовала себя так, будто меня кто-то убил, – сказала она.
Когда она процитировала его слова – «У тебя хорошая мохнатка» – голос ее сорвался.
Джиглер тихо спросил:
– Вы также говорили, что у него были прыщи или оспины?
– Я сказала, что у него было несколько отметин… пятен на лице.
По его ходатайству Коу подвели к ней почти вплотную – лицо в тридцати сантиметрах. Несколько секунд он молча смотрел ей в глаза, затем вернулся на место.
– Вы видите какие-нибудь оспины или прыщи?
– Нет… возможно…
– Вам не нужно объяснять. Вы видите?
– У него есть один изъян. Но нет, я не вижу ни одного.
Защита снова выиграла.
Последней выступала Джини Мейс. Она говорила слабым голосом, явно напуганная. Ее партнер, отец ее ребенка, в последнее время вел себя так, будто виновата она сама, и она знала, что он будет читать каждое слово ее показаний.
Она рассказала, как мужчина бросил ее на землю и засунул ей в горло прихватку.
– Не делай мне больно. У меня маленький мальчик, – сказала она тогда.
– Я не сделаю тебе больно, если будешь делать то, что я говорю. У меня есть нож, и я пущу его в ход, – ответил он.
Описывая голос, она сказала:
– Не слишком грубый, не низкий и не высокий… просто мягкий. Он не говорил грубо. Мягче, чем я ожидала.
Она рассказала, как он мастурбировал на ее белье и забрал двадцать долларов. Затем ей показали «вещественное доказательство № 16» – прихватки, изъятые в доме Коу. Она посмотрела на них и сказала, что они такие же – по форме и цвету.
Когда Коу снова прочитал слова насильника, она сказала:
– Он говорит немного ниже. Но это тот же голос.
Зрители сходились во мнении, что совокупность показаний потерпевших нанесла Коу серьезный ущерб, но не окончательный. Защита преуспела в том, чтобы показать: многие жертвы давали противоречивые описания, а гипноз мог повлиять на их воспоминания – сильный аргумент в пользу апелляции.
Опытные обозреватели вновь напоминали, что уличные изнасилования всегда труднее всего доказать.
103
Вплоть до дня своих показаний Джини Перхэм не могла решить, чего она хочет для Кевина Коу, и от этих мыслей у нее болела голова. Конечно, она надеялась, что его изолируют – там, где он больше не сможет причинить вреда женщинам. Но вместе с этим она тосковала по тому мужчине, за которого когда-то его принимала, и месяцами пыталась найти способ поверить в его невиновность.
Из агентства «Роджер Крэйн энд Ассошиэйтс» она ушла – после слежки Кевина работать стало невозможно. Теперь она тихо продавала мобильные дома, зарабатывая около тысячи долларов в месяц – больше, чем на мертвом рынке недвижимости. Новым работодателям она сразу рассказала о своем участии в деле, и те ответили, что ее личная жизнь их не касается, пока идут продажи. Появилась осторожная надежда на будущее.
Она несколько раз меняла адрес, чтобы не дать себя найти, и жила у кузины Джейн в Спокан-Вэлли. Каждый вечер, возвращаясь домой, объезжала квартал – проверяла, не следят ли за ней. Жизнь была тревожной, но все же лучше, чем встречи с Коу.
Вечером 22 июля ей позвонил Дональд Брокетт: показания потерпевших шли быстрее, и она нужна утром. Это ощущалось как прикосновение к оголенному проводу. Она знала, что придется рассказывать в переполненном зале подробности своей интимной жизни, но не ожидала, что ее вызовут за ночь.
– Во сколько?
– В девять. Сначала пойдут свидетели по Апрайвер-драйв, потом вы.
Она вспомнила их прежний разговор: Брокетт предупреждал, что защита будет копаться в ее прошлом. Она тогда ответила, что скрывать нечего, но они все равно попытаются представить ее грязной, невротичной, распущенной – как уже делали с Дженнифер. Возможно, вспомнят и самоубийство ее матери.
– Защита говорит, что вы встречаетесь с чернокожим парнем, – сказал он тогда. – Мне все равно, Джини, но это правда?
– Я даже не знаю ни одного.
– Будьте начеку. Они могут сыграть на этом перед присяжными.
– Значит, у них отчаяние.
– Это большое дело. Ничему не удивляйтесь.
Утром она ехала в «Битле» кузины, сжимая в руке детектив Агаты Кристи, – попытка отвлечься. Их провели через служебные коридоры. Повсюду стояли люди – ждали ее показаний.
«Слава богу, – подумала она, – они пока не знают, кто я».
Помощник шерифа остановил их:
– Подождите. Коу у двери.
Ее накрыла паника. Ей казалось, что Коу – повсюду, всегда наблюдает. Не столько из-за Гордона, сколько из-за Рут: в ее темно-синих глазах и птичьем наклоне головы было что-то неправильное. Ей объяснили, что Коу и его родители не в зале – свидетелей выводят до их выступления. Они ждали снаружи.
Джини отвели в комнату ожидания. В здании было душно, кондиционер не
