работал. Кто-то сказал:
– Коу наблюдали за вами через стеклянную дверь.
Она снова вздрогнула. Коу были везде – даже во сне.
Наконец пришли братья с женами, заглянули Шмик и сержант Джонсон. Она повторяла себе: «Не притворяйся. Просто скажи правду. И не злись».
Пять часов спустя Шмик заглянула:
– Джини?
Она поднялась и на ватных ногах пошла в зал.
Перед самым входом пристав тихо напомнила:
– Сейчас вас приведут к присяге.
Она машинально подняла руку – не к судье.
– Нет, нет. К судье.
Она посмотрела на Шилдса: «Боже, неужели он должен быть таким мрачным?» – подумала она, повторяя слова присяги.
Сев, она старалась ни на кого не смотреть. Она знала, что увидит: заполненный зал, любопытные лица – и прямо перед ней Коу, с золотой ручкой, уверенный, будто хозяин положения. Она уцепилась взглядом за Брокетта.
– Назовите, пожалуйста, свое имя.
И вдруг услышала, как спокойно отвечает: Вирджиния Кей Перхэм.
Дальше она говорила уже почти автоматически – о романе с человеком, называвшим себя Коко, от первой встречи в прачечной до совместной жизни на Саут-Хилл. О его привычках, пробежках, теле, голосе.
– Он гордился своим «радиоголосом». Мог говорить нормально – а потом вдруг понижал голос, и он становился очень глубоким. Он считал, что диета тоже помогает его улучшить.
Она рассказала о «затоплении», меняющем его внешний вид, о высыпаниях, о прическах – аккуратных, растрепанных, длинных, коротких. Однажды, сказала она, он прямо объяснил, что «не хочет, чтобы его узнавали».
Она пересказала его жалобы на женщин – «споканские ханжи», – опознала прихватки и красную куртку, вспомнила, как удивилась, увидев их выстиранными. Описала перчатки:
– Сначала там были небольшие разрывы… потом они стали сильно поцарапаны, продырявлены, разорваны. Пальцы свисали.
Она вспомнила его номера:
– Ему нравилось, что машина выглядит как из другого штата.
Брокетт спросил:
– Говорил ли он что-нибудь о женском белье?
Джиглер вскочил с возражением, но судья его прервал:
– Возражение отклонено.
Джини ответила:
– Он однажды стирал мое белье и был недоволен его состоянием… сказал, что у его матери – примерно такое же.
– Вы его об этом спрашивали?
– Он смутился… сказал, что часто стирал у них дома и видел это.
Она рассказала о дилдо – как он однажды вошел с ним в ванную, как держал его в спальне, потом в гостиной.
Когда Брокетт заговорил об их сексуальной жизни, Джиглер снова возразил, и Джини была благодарна за эту передышку. До сих пор она держала себя в руках, но у нее пересыхало горло, и становилось трудно дышать. Перед судом прокурор предупредил ее, что собирается спросить обо всем, что они делали в спальне. Обо всем. Это имело отношение к изнасилованиям.
Она начала потеть. В зале суда было душно, адвокаты и присяжные, казалось, страдали одинаково. Впервые она посмотрела на публику и увидела людей в рубашках с короткими рукавами, обмахивающихся бумагами. На мгновение ей даже пришло в голову, не продает ли кто-то программки. А потом – что они все подумают о ней в этом городе? Родственники, друзья, отец? Ей вдруг захотелось немедленно уехать – вернуться в Испанию.
– Сексуальная жизнь дома, – прогрохотал Джиглер, – я не думаю, что имеет какое-либо отношение к этому делу.
Зрители молчали. Джини сплела пальцы, чтобы скрыть дрожь в руках. На мгновение она понадеялась, что возражение будет принято и она сможет уйти с достоинством.
После долгой паузы судья сказал:
– При условии соблюдения связи с делом и уместности, мистер Брокетт, вы можете продолжать.
Прокурор поспешил задать вопрос.
– Не могли бы вы описать членам жюри, что мистер Коу делал перед тем, как вступить с вами в половую связь?
Ответ не складывался. Она заламывала руки, кусала губы, смотрела в пол – и когда наконец заговорила, голос был сбивчивым, чуть громче шепота:
– Больше всего он… э-э… занимался со мной оральным сексом, а потом – стоя на коленях передо мной, пока я, лежа на спине, ласкала себя… особенно за несколько месяцев до ареста… он, говоря, что для смазки… э-э… облизывал пальцы, – она втянула воздух и продолжила, – и вставлял руку, которую облизал, мне между ног… а потом происходил половой акт. И когда это происходило, он держался от меня подальше – положив вот так руки на кровать.
Вот и все. С первым вопросом было покончено.
Брокетт спросил:
– Он называл какие-либо части вашего тела немедицинскими терминами?
– Ну, он иногда говорил «задница».
– Употреблял ли он какую-то конкретную терминологию, говоря о вашей вагинальной области?
– Да. Приличное – «мохнатка».
О, как ей хотелось, чтобы он остановился.
– Он употреблял еще какие-то слова?
Она несколько раз пыталась произнести слово и, наконец, спросила, можно ли сказать его по буквам. Брокетт разрешил, и нецензурное слово она произнесла по буквам.
В зале суда стало так тихо, что она слышала собственное дыхание. Она отвела взгляд. Присяжные, казалось, смотрели сурово, скрестив руки – осуждая и ее, и неработающий кондиционер. И вдруг ее взгляд зацепился за одно лицо – сочувствующее, чернокожее.
«Спасибо, мэм», – подумала она.
Прокурор переключился на опознание одежды Коу и фотографии, где тот был в сером спортивном костюме, после чего объявил, что закончил.
Судья сказал:
– Мистер Джиглер, вы дали мне понять, что, по вашему мнению, перекрестный допрос будет весьма обширным, не так ли?
– Совершенно верно, Ваша честь, – ответил мускулистый адвокат.
Судья Шилдс извинился перед присяжными за плохую вентиляцию и объявил перерыв до следующего утра.
Джоан Шмик и помощник прокурора Патрисия Томпсон провели Джини с кузиной мимо Кевина в комнату ожидания. Лейтенант Макгуган вывел их по внутренней лестнице, а полицейские в форме сопроводили к «Фольксвагену».
На обратном пути, на мосту Монро-стрит, Джини вдруг закричала:
– Джейн! Смотри!
По соседней полосе ехал «Сайтейшн». За рулем был Кевин, рядом – его мать. Гордона не было видно.
Джини пригнулась.
– Они меня видели?
– Нет.
– Что они делают?
– Рут размахивает руками. Кажется, она кричит. Он пытается ее успокоить.
«Полагаю, они никогда не изменятся», – подумала Джини и не поднималась, пока серая машина не ушла вперед.
На следующее утро в суде она узнала от друзей, что, когда она вошла в зал, Коу пролил свою чашку воды. Ей сказали, что до этого он держался сдержанно, почти безразлично, но ее появление явно выбило его из колеи.
Это было слабым утешением. Это не была игра в смущение и замешательство. Если бы это было так, она бы уже проиграла.
* * *
Перекрестный допрос Джиглера начался довольно мягко.
– Доброе утро! – сказал он, когда она устроилась на свидетельской скамье.
Он казался
