хрупкой и воздушной, как безе. И говорит. Громко. Так, чтобы все слышали.
«Я никогда не женюсь на этой выскочке. Пока мой отец настаивает на этом браке по расчету, я обязан подчиняться, но леди Эвелина должна понимать: она — всего лишь кошелек на ножках. Ни о какой любви или уважении не может быть и речи. Алисия — вот кто достоин моего сердца».
В голове Эвелины (а теперь и в моей) полыхнуло таким унижением, такой дикой болью, что у меня перехватило дыхание. Люди вокруг перешептывались, кто-то смеялся, кто-то сочувственно качал головой, но никто не заступился. А та самая Алисия, это безе недопеченное, смотрела на Эвелину с жалостью, от которой хотелось блевать.
Дальше — картинка смазалась. Эвелина бежит из зала, слезы градом, в голове звенит пустота. Она дома. В своей ванной. Она смотрит на себя в зеркало, на свои заплаканные, опухшие глаза, на это идеальное тело, которое никому не нужно, и в руке у нее... бритва.
— Твою ж дивизию, — я резко села на кровати и схватилась за голову. Боль была адская, черепушка просто раскалывалась. — Она что, реально решила концы отдать из-за этого придурка?!
— Миледи, пожалуйста, не волнуйтесь! — служанка бросилась ко мне, пытаясь уложить обратно. — Вы потеряли много крови, доктор сказал, вам нужен покой!
Я отдернула кружевной рукав рубашки и увидела левое запястье. Оно было туго перемотано бинтами, сквозь которые проступала бурая жидкость (йод? мазь?). Четкий порез, ровный, явно сделанный не дрожащей рукой. Она хотела умереть. Всерьез хотела.
— Вот дура-то, — вырвалось у меня искренне.
— Леди Эвелина! — ахнула служанка.
— Да не про тебя, — отмахнулась я. — Как тебя зовут?
— М-мила, миледи, — пролепетала она, глядя на меня с ужасом и надеждой одновременно. Наверное, оригинальная хозяйка никогда не спрашивала ее имя.
— Слушай, Мила, — я взяла ее за подбородок и заставила посмотреть мне в глаза. Глаза, кстати, у меня (у Эвелины) оказались зеленющие, с поволокой, как у кошки. — У меня в голове сейчас полный кавардак. Я ничего не помню. Совсем. После того, как я... ну, это сделала. Так что ты мне будешь сейчас моей путеводной звездой, ясно?
Мила икнула и часто-часто закивала, глядя на меня с восторгом и ужасом. Похоже, в глазах местных я только что из истеричной дуры превратилась в сумасшедшую.
Я оглядела комнату. Это был не просто будуар. Это был будуар мечты провинциальной попаданки. Камин, в котором весело потрескивал огонь (хотя на улице, судя по яркому солнцу за окном, было лето). Пушистый ковер, в котором тонули ноги. Туалетный столик, заставленный баночками, флакончиками и шкатулками, от вида которых у любой современной девушки случился бы оргазм. Платяной шкаф... О, этот шкаф! Двустворчатый, высоченный, из красного дерева. Я прям физически ощущала, что там внутри.
— Мила, — сказала я, пытаясь встать. Ноги слушались плохо, в голове шумело, но любопытство и шок были сильнее. — Подведи меня к шкафу. Хочу оценить приданое.
Мила подхватила меня под руку, и мы, как две пьяные подружки, доковыляли до заветных дверец. Я распахнула их и... выпала в осадок.
Там висело платье. Не одно — сотни. Шелк, бархат, парча, кружева. Всех цветов радуги. С корсетами, шнуровками, пышными юбками. Я протянула руку и погладила край одного из них — голубого, расшитого серебряными нитями. Ткань была божественной.
— Это все мое? — спросила я шепотом.
— Да, миледи, — подтвердила Мила. — Это ваше приданое. И повседневные платья, и бальные. Вон то, изумрудное, вы надевали на прошлой неделе на прием в императорском дворце...
— Я была на приеме в императорском дворце? — я присвистнула. — Ну, Эвелина, ты даешь. Иметь такую красоту, такое тело, такое богатство и вскрыть вены из-за мужика? Эх, темнота...
Я захлопнула шкаф и снова посмотрела на Милу. Она стояла, сжимая в руках какой-то пузырек, и дрожала, как осиновый лист.
— Чего ты трясешься? — спросила я.
— Миледи, — прошептала она, оглядываясь на дверь. — Все говорят... все в доме говорят, что вы это сделали из-за его высочества. Что теперь принц разорвет помолвку, потому что невеста с... с... нестабильной психикой ему не нужна. И что нас всех выставят на улицу. А леди Маргарет, ваша компаньонка, уже три раза приходила, пока вы спали, и спрашивала ваше завещание.
Я замерла. Информация переваривалась медленно, но верно.
— Леди Маргарет? Компаньонка? — переспросила я. — И она спрашивает мое завещание? Какая заботливая, мать ее.
В голове тут же всплыл еще один обрывок памяти. Холеная женщина лет сорока, с тонкими поджатыми губами и цепкими, как у хорька, глазками. Она всегда была рядом с Эвелиной, «заботилась» о ней после смерти родителей. И, судя по ощущениям, «заботилась» в кавычках.
— Ах ты ж старая стервятница, — хмыкнула я. — Решила, что если дура-наследница коньки отбросила, то можно хапнуть жирный кусок? Ну-ну.
— Миледи, — Мила вдруг схватила меня за руку (свободную, не перевязанную) и посмотрела с отчаянием. — Я боюсь. Леди Маргарет сказала, что если вы не поправитесь к завтрашнему дню, она вызовет лекаря из приюта для умалишенных. Она сказала, что вы опасны для себя и общества!
Вот это поворот. Я, значит, только что воскресла, а меня уже хотят засадить в дурку, чтобы прибрать к рукам денежки. Мило. Очень мило. Этот мир встречает меня не с распростертыми объятиями, а с ножом в спину, метя прямо в почку.
Я отпустила руку Милы, подошла к туалетному столику и плюхнулась в кресло. В зеркале на меня смотрела не я. Смотрела роскошная брюнетка с зелеными глазами, бледная после кровопотери, но невероятно красивая. И в этих глазах читалась такая злость и такая решимость, что я сама себя немного испугалась.
— Так, — сказала я своему отражению. — Значит, план такой. Мы больше не истеричка, готовая убиться из-за королевского козла. Мы теперь попаданка Аня, у которой за плечами универ, работа в колл-центре, где нас гнобили похлеще всяких принцев, и опыт выживания в общаге.
Я взяла со столика тяжелую серебряную щетку для волос и покрутила ее в руках.
— Мы не знаем местных законов. Мы не знаем, кто друг, а кто враг. Но у нас есть голова на плечах, это роскошное тело и титул. А значит, просто так сдаваться мы не намерены. Умереть, чтобы выжить? — я хмыкнула, глядя на
