сказал, что у меня красивые глаза. Я всю ночь не спала, смотрела в потолок и улыбалась. Я вырезала его профиль из газеты и спрятала под подушку. Леди Маргарет говорит, что я слишком навязчива, но как можно быть навязчивой, когда речь идет о любви всей твоей жизни?!»
Я пролистнула еще пару десятков страниц. Честно говоря, это было чтиво еще то. Сплошные розовые сопли, перемежающиеся описаниями нарядов и придворных сплетен. «Он сказал "здравствуйте" — я умерла». «Он улыбнулся — я воскресла». «Он посмотрел на Алисию — я рыдала три дня и не выходила из комнаты».
— Мила, — позвала я, не отрываясь от чтения. — А ваши местные принцы всегда такие... козлы? Или это индивидуальная особенность?
— Я... я не знаю, миледи, — пролепетала Мила. — Говорят, что его высочество очень добродетельный и справедливый. Что он будущая гордость короны.
— Добродетельный, — хмыкнула я. — Добродетельные люди не унижают своих невест при всем честном народе. Значит, либо он реально мудак, либо наша Эвелина чем-то его так достала, что у парня снесло крышу.
Я дошла до последних записей. Здесь почерк становился нервным, буквы прыгали, а на некоторых страницах виднелись следы от слез.
«Дорогой дневник! Сегодня случилось ужасное. Теодор объявил о помолвке с Алисией. Нет, официально он все еще мой жених, но при дворе все знают: она его истинная любовь. Леди Маргарет сказала мне смириться и радоваться, что я хоть как-то породнилась с королевской семьей. Радоваться?! Радоваться тому, что я буду всю жизнь третьей лишней? Что меня будут терпеть из-за денег, а любить — вон ту выскочку?! Я ненавижу ее! Ненавижу! Если бы она исчезла, он бы снова стал моим!»
Дальше шли страницы, заполненные каракулями. Эвелина явно была в истерике, когда их писала. А потом — последняя запись. Сделанная, судя по дате, в тот самый день, когда она решилась на суицид.
«Прощай, дневник. Я решилась. Леди Маргарет права: если я не могу жить с честью, я умру с достоинством. Он узнает, что потерял. Пусть вся столица говорит не о его любви к этой выскочке, а о том, как леди Ашфорд предпочла смерть унижению. Я оставлю записку. Я напишу, что люблю его. Что прощаю его. И что буду ждать его на небесах. А эта дрянь Алисия пусть подавится своим счастьем, которое построено на моем горе!»
— Господи, — я закрыла дневник и откинулась на спинку кресла. — Какая же ты дура, Эвелина. Прости, конечно, за покойницу, но дура редкостная.
— Миледи? — испуганно спросила Мила.
— Она решила, что смерть — это достойный ответ на унижение, — объяснила я. — Что принц будет рыдать на ее могиле и проклинать тот день, когда обидел ее. Мила, девочка, запомни на всю жизнь: мужики не рыдают на могилах тех, кого они обидели. Мужики рыдают только тогда, когда у них что-то болит. А чужая боль им до фонаря.
Я отложила дневник и вдруг почувствовала странный толчок в висках. Словно кто-то маленький и настойчивый забарабанил изнутри по черепной коробке.
— Ой, — сказала я и схватилась за голову.
— Миледи! — Мила подскочила ко мне. — Вам плохо? Позвать доктора?
— Сиди, — прошипела я сквозь зубы. — Не мешай.
Перед глазами все поплыло. Комната исчезла, Мила исчезла, дневник выпал из рук. Я стояла посреди черной пустоты, а потом пустота взорвалась красками.
Я видела зал. Не тот, где танцевала Эвелина, а другой — огромный, мрачный, с высокими сводами и факелами на стенах. Тронный зал, но какой-то зловещий. В центре, на возвышении, стоял он. Принц Теодор. Красавчик, блин. Высокий, плечистый, с волевым подбородком и глазами цвета зимнего неба. Волосы темные, чуть взлохмаченные, на висках блестит седина. Дорогой камзол, плащ, отороченный мехом, на поясе — меч с рукоятью, усыпанной камнями.
И он стоял на коленях.
Перед ним, на троне, восседала девушка. Хрупкая, воздушная, с длинными платиновыми волосами, рассыпанными по плечам. На ней было белое платье, расшитое жемчугом, а на голове — маленькая корона, усыпанная бриллиантами. Она улыбалась. Не той сладкой улыбочкой, которой меня наградила память Эвелины, а победной, торжествующей улыбкой хищницы, дорвавшейся до добычи.
— Клянусь тебе, Лиана, — голос принца звучал глухо, но в нем чувствовалась такая сила, что у меня мурашки побежали по коже. — Клянусь своей короной, своим мечом и своей жизнью, что отныне и вовеки веков ты — моя единственная истинная. Никакая сила не разлучит нас. Никакие происки завистников не омрачат наше счастье. Я твой навеки.
Лиана. А не Алисия. Я напряглась, пытаясь уловить разницу. В памяти Эвелины та блондинка была Алисией Вуд. А эту зовут Лиана. Может, она сменила имя после замужества? Или это другая?
— Встань, мой король, — проворковала Лиана, протягивая ему руку. — Негоже властелину мира стоять на коленях перед женщиной.
— Перед женщиной — нет, — он поднялся, но не отпустил ее руку, а прижал к губам. — Перед богиней — да.
Я скривилась. Ну и пафос! Прямо «Санта-Барбара» какая-то, только свечи подешевле. Но видение не заканчивалось. Картинка дернулась, и я увидела другое.
Подвал. Сырой, холодный, с капающей где-то водой. Решетки, цепи на стенах, запах сырости и страха. И я. То есть не я, а тело, в котором я сейчас нахожусь. Эвелина. Она сидела на куче соломы в углу камеры, в разорванном платье, с грязными спутанными волосами и дикими, безумными глазами. Красота ее исчезла, осталась только тень. На руках — кандалы, на шее — ошейник с шипами.
— Читайте приговор! — раздался гулкий голос.
И снова он. Принц Теодор, но теперь уже в короне, с мантией на плечах. Он стоял по ту сторону решетки и смотрел на Эвелину с таким ледяным презрением, что меня, зрителя, пробрало до костей. Рядом с ним — Лиана, прижимающаяся к его плечу и делающая вид, что ей страшно смотреть на это чудовище.
— Леди Эвелина Ашфорд, — начал зачитывать какой-то глашатай. — Обвиняется в покушении на жизнь истинной избранницы кронпринца, леди Лианы. А именно: в попытке отравления ядом, подмешанным в кубок с вином во время королевского бала.
— Я не травила! — закричала Эвелина, бросаясь к решетке. — Это не я! Меня подставили! Кто-то подбросил яд в мою сумочку! Я невиновна!
— Молчать! — рявкнул принц. Голос его эхом разнесся по подземелью. — Твоя вина доказана. Яд
