меня будет работа, — загадочно смотрю прямо перед собой.
— Ты же знаешь, что отец может не одобрить?
Я оборачиваюсь, проверяю пристегнутую дочь и становлюсь непримиримой. Ладони сами собой в кулаки сжимаются.
— И пусть… в этот раз я не буду с ним советоваться. Мне двадцать шесть. Я сама могу решить, в каких проектах буду сниматься и с кем буду жить.
После недолгой паузы слышу веселый смех.
— Это было не просто смело, — придуривается брат, — это звиздец как смело, Катя!..
— Дурачок, — радостно смеюсь, вытягивая руку и приглаживая пальцами его жесткие волосы. — Как же я по тебе скучала, мой «О. Генри»!
Когда замечаю белоснежные колонны старинного поместья Шуваловых, отреставрированного и приспособленного для жизни нашей большой семьи отцом, сердце выразительно трепещет.
Я так тосковала…
Как?
Как можно не испытывать ненависть к человеку, который лишил меня самого главного почти на три года?..
Мы паркуемся у входа, и я еще раз окидываю взглядом дом, подмечая детали: старинный кирпич, увитый плющом, и красоту венчающей свод черепичной крыши лепнины.
В доме два крыла: правое — с уютными, восхитительными гостиными, столовой, просторной кухней, кабинетом и комнатами для прислуги, левое — для жизни. Там находятся комнаты членов нашей семьи. Их так много, что от нетерпения всех увидеть мгновенно кружится голова.
— Кто дома? — интересуюсь.
— Мама сегодня в Щуке, Кать. У нее приемная комиссия, в этом году новый курс набирает. Анька на «Мосфильме», они там фильм о нашей семье снимают, — Генри без восторга закатывает глаза. — А Григоровичи и Александровы в отпуске. То ли на Маврикии, то ли на Мальдивах…
— На Мальдивах. Я знаю, мы списывались. Ничего страшного, я пока уложу Лию на дневной сон, иначе она будет закатывать нам концерты за ужином.
— Ты ведь знаешь, что закатывать концерты — это наше семейное? — грустно спрашивает брат.
— Знаю, но вам не понравится… — качаю головой.
Дружно поздоровавшись с новым садовником, мы проходим в нашу с Лией комнату. Сначала я страшно боюсь, на втором этаже лоб покрывается липкой испариной, но брат ведет нас в другую сторону.
— Мама распорядилась устроить вас в одной из гостевых спален. Думала, что ты не сможешь там… в старой.
— Спасибо, — сглатываю горький ком, застрявший в горле. — Это очень мудро с ее стороны...
Снова оказаться в спальне, где мы жили втроем — с дочкой и мужем — слишком больно. Даже через время. Вспоминать о своих ошибках вообще не лучшая затея.
— Так. Доставил в целости и сохранности. Я пошел, Пухлик.
— Иди уже, — посмеиваюсь, разглядывая спокойные обои и прелестный шелковый текстиль на огромной кровати и окнах.
Лия послушно укладывается спать — умаялась девочка, а я, только освежившись в душе, замечаю плотный конверт на столе.
На лицевой стороне — отметка актерского агентства Георгия Сташевского.
Это ведь… сценарий! Жора говорил, что отправил.
Мысли сбиваются в кучу. Со времен моей последней работы в кино прошло чуть больше пяти лет — слишком много, чтобы относиться к новому проекту как к чему-то заурядному.
Дрожащими руками вскрываю бумагу и… извлекаю из нее еще один запечатанный, на этот раз черный конверт.
«Лично в руки Катерине Шуваловой-Бельской».
Интересно…
Закусив нижнюю губу, справляюсь с последней преградой и замираю. От волнения перехватывает дыхание в груди, а легкие болезненно сжимаются. Всему виной одна надпись на титуле.
От руки.
«Я хочу видеть свою дочь, Катерина».
Послание, оставленное размашистым почерком бывшего мужа, сильно пугает, но я забываю о нем, как только вижу напечатанный заголовок:
«“Любовь в пуантах”.
Киносценарий полнометражного фильма
о балерине Анне Шуваловой».
С трепетом листаю гладкие страницы.
Читаю, запоминаю, млею от предвкушения. До дрожи хочется прожить это кино.
Это ведь то, о чем мечтает каждая актриса, итолько моя роль — от самого первого слова до последней строчки. История судьбы нашей двоюродной прабабушки — прекрасной и сильной русской женщины, которая полюбила иностранца и все оставшиеся годы от этого страдала.
Грустная история, но жизненная.
И мне предлагают эту роль?..
Все кажется сказкой, фантастикой, чудом, неизвестно как случившимся со мной, до тех пор пока не добираюсь до кастинг-листа.
От одного только имени в душе поднимается буря из похороненных силой эмоций: злость, трепет и… отвращение.
«Режиссер и продюсер — А́дам Варшавский».
Мужчина, который когда-то проник в нашу семью, влюбил меня в себя, стал отцом моей дочери, а потом… ушел.
К женщине с чужими детьми.
Глава 2. Катерина
— Ты обманул меня, — прикрывая ладонью слезящиеся глаза, безжалостно обвиняю старого друга.
Телефон, прижатый к уху, подрагивает.
Нервы ни к черту.
Хочу решить все вопросы до того, как дом наполнится шумом и кто-то обязательно заметит мой расстроенный вид.
— Я тебя не обманывал, Катенька, — в привычной вальяжной манере отвечает Жора Сташевский. — Просто… недоговорил.
— Это нечестно — поступать со мной так.
Когда-то мы вместе росли в закулисье академического театра, где работали наши родители: устраивали битвы и догонялки, прятались за бесчисленными тяжелыми шторами и делали вид, что играем на сцене сами. Повзрослев, я с первого раза и без особых усилий поступила в Школу-студию МХАТ, а вот мой друг целых три года подряд проваливал творческий экзамен во всех вузах «Золотой пятерки»[1] и позже занялся актерским продюсированием.
— Катенок…
— Давай не будем, ладно?.. Недоговорил, не успел — эта игра слов вовсе не нужна. Ты меня обманул. Прекрасно зная, что я еду из Бреста только ради этого проекта. С Лией! Ничего мне не сказал, хотя ты в курсе, что… Ада… — голос сбивается от волнения. — Ты знаешь, что этот человек судится за право встречаться с моей дочерью, несмотря на то как низко с нами поступил.
— Позволь заметить: у тебя блестящий адвокат, родная, — отвлекается от темы Сташевский. — Второй год пудрить мозги суду постоянными больничными, ходатайствами и разного рода экспертизами — это высший пилотаж. Слышал, твой бывший муженек рвет и мечет по этому поводу, но сделать ничего не может.
— Вот!.. Жора! — пугаюсь. — Заставил меня приехать в Москву. Ты, вообще, отдаешь себе отчет, чем занимаешься?..
— Потому что это твоя роль, Шувалова-Бельская! Ты должна ее сыграть, даже если режиссером будет Волан-де-Морт. Сыграть и выстрелить. Пришло твое время! Попомни мои слова!..
Я кусаю дрожащие от обиды губы.
Это и правда
