и вторую. После этого дотронулся до шеи и нащупал там огромную резаную рану.
Твою ж мать! Мне ведь буквально перерезали горло. А почему тогда я еще жив? Почему до сих пор не умер? Потому что перерезали хреново. Скорее всего, когда полоснули, я дернулся и бритва, или чем там резали, пошло вскользь.
Остается только сдавить ладонью рану покрепче, чтобы хоть как-то остановить кровь.
Я огляделся… Вокруг было темно, и не имелось практически никаких следов человеческого присутствия кроме этих самых сараев, которые явно давно заброшены. Тогда я открыл рот и сиплым голосом простонал:
— Помогите!
Так. А почему язык с таким трудом выталкивает изо рта слова родной речи? Как будто мне они непривычны. Странные дела, вот совсем. Может быть, мне по голове прилетело так сильно?
А что, если попробовать на английском?
— Help! — крикнул я. — Is anybod here?
И снова какой-то акцент. Голос низкий, гортанный, но при этом есть что-то… Что-то знакомое. Да, я такое уже слышал, бруклинский уличный акцент. У меня было немало партнеров из Большого яблока, и я умел с ними говорить. В отличие от британцев — слова тех даже с моим знанием английского я едва различал.
И почему это у меня, человека, выросшего среди родных березок, внезапно вот такое произношение?
И я явно не в России. А как я сюда попал? Ничего не помню.
С трудом, опираясь свободной рукой о песок, я попытался встать, но не удержался на ногах и рухнул обратно на землю. На этот раз на живот. Голова закружилась, и меня чуть не вырвало. Похоже, что нечем.
Нет, идти — это не вариант. Остается только снова позвать на помощь.
— Madon', help me!
А откуда это «Мадонна» прорвалось? Это же вообще из итальянского.
Ладно. Через несколько секунд мне стало не до этого. Потому что снова посмотрев на воду, я понял, что волны активно накатывают на берег. А это означает только одно: начинается прилив. И если я сейчас же не уберусь с этого пляжа, то меня просто смоет. Плыть в таком состоянии я точно не смогу.
Но эта же мысль внесла мне в голову ясность. Меня собирались убить: избили, изрезали ножом, перерезали горло. А потом выбросили здесь, на пляже, как раз с расчетом, чтобы меня унесло в море.
Там тело, если и выбросит на берег, то в конечном итоге сильно побьет о камни, и опознать меня будет сложно. Да и морские обитатели сделают свое дело. Схема знакомая, пусть у нас в России она особо и не применялась.
Зато кто не слышал баек про «бетонные башмаки»? Или про то, чтобы закатать в асфальт. Каюсь, на заре своего бизнеса мне тоже подобным приходилось заниматься. Но только с совсем уж зарвавшимися отморозками.
Странное ощущение. Вроде бы оказался в откровенно плачевном положении, но голова работает на удивление ясно. И надо вроде бы предпринимать какие-то шаги к спасению. Хотя бы попытаться уползти отсюда, если я идти не могу.
И я пополз, загребая свободной рукой песок, а второй продолжая пережимать рану на горле. Туда-где были видны хоть какие-то огоньки, скорее всего уличных фонарей. А по мере того, как я полз, в голове стали появляться воспоминания.
* * *
Нью-Йорк, Манхэттен. Десятью часами ранее.
Я вышел из здания, поправил воротник пиджака. Дела шли хорошо, во внутреннем кармане лежал конверт с деньгами, который мне вручили с последнего дела. И настроение тоже хорошее. Жаль, что еще рано, иначе можно было бы завалиться в клуб и неплохо провести время с местными девочками. Или просто поиграть в карты с друзьями — в целом разное можно придумать.
А еще жаль, что больше половины конверта в итоге перекочует к моему боссу, Джо Массерии. Таковы правила — я должен отдавать ему долю. Да только вот он ни хрена не сделал для того, чтобы мы могли поднять эти деньги. Я сделал это сам, и начинал все с нуля.
Я снова поправил воротник, и двинулся по Третьей Авеню, что возле пятидесятой улицы. Манхэттен. Лучшее место для жизни, какое только можно придумать. Особенно если ты умеешь делать деньги.
А я умею, это точно.
Я вытащил из кармана часы на цепочке, посмотрел на них. Без пяти три часа после полудня. Можно остановиться поесть в каком-нибудь ресторанчике. Да, знаю я тут один за углом, неплохой. Его держит человек, лично обязанный мне, и естественно там меня кормят за счет заведения.
Туда я и двинулся.
Улица широкая, шумная, тут пахло углем из печей окрестных домов, и бензиновым выхлопом, потому что по улице ездили машины, просто огромное количество. Сверху послышался гул и грохот — это прокатился поезд. Прямо над головой шла двухпутка, на металлических опорах. Нет, пожалуй, что жить прямо здесь я бы не стал. Не лучшее место, с учетом того, что эти поезда пролетают тут каждые пять минут. И так громко, что даже стекла в окрестных домах вибрируют и трясутся.
Машины ездили в среднем ряду, и каждую минуту слышались сигналы клаксона. Движение тут было хаотичное. На центральных улицах давно уже стояли светофоры, которые упорядочивали поток машин. А вот тут их еще не было.
Ничего, когда-нибудь они доберутся и сюда.
Жизнь вообще тянется к порядку. Даже наш бизнес, в котором совсем недавно все были против всех и рвали друг друга на куски, постепенно приобретает очертания чего-то… Сложнее и одновременно проще. По крайней мере, теперь у нас сформировалось две фракции.
Но не факт, что все закончится именно так. Потому что дело идет к войне. Но я знаю, что во время войны умные и шустрые поднимаются еще выше. Так что рассчитываю на это.
Середина рабочего дня, тротуары были полны народу: женщины в платьях по колено с шляпками-колоколами, мужчины в костюмах-тройках и с фетровыми шляпами. Местами рабочие в простых комбинезонах цвета индиго и в кепках. Им не нужно было никого из себя строить, да и они вечно в грязи.
Но работяги — это неудачники. Они для того и нужны, чтобы пачкать руки.
— Экстра! Экстра! Фондовая биржа снова растет! — послышался справа громкий крик.
Я повернулся к одному из них. Несмотря на то, что я не закончил школу, и некоторые считают меня необразованным быдлом, я люблю читать газеты. А этот образ поддерживаю по мере сил.
Для одних у меня один образ, для вторых — другой, джентльмена, который знает цену своим
