капитально, это помнится из событий того кошмара, который пришлось пережить сегодня ночью. Или не сегодня уже? Сколько я провалялся-то?
— Я так понимаю, мне с этим жить, куколка.
Чего? «Куколка»? И как это у меня с языка сорвалось? В моем мире так никто к женщинам не обращается. Хотя, процесс вселения, похоже, идет полным ходом, и у меня не только опыт и знания имеются, но и рефлексы и речевые обороты подтянулись. Распаковались из архива, так сказать.
Только вот я до сих пор не помню, как меня зовут. Надо бы выяснить это как-то, аккуратно.
— И жить я собираюсь еще очень долго, — продолжил я.
Да. Раз уж удалось получить шанс на вторую жизнь, то надо прожить ее сполна, верно?
Она запустила руку в сумочку и достала из него круглое зеркальце в позолоченной оправе. Ну да, я сам ей его и дарил. Раскрыла и протянула мне. Я взял его, а потом посмотрел на себя.
Лицо было большей частью в бинтах, особенно лоб и щеки. Это там, где меня порезали. Глаза опухли, правый так вообще был полузакрыт. Я попытался поднять его — не послушалось. Значит, эти ублюдки мне какой-то нерв задели.
Пока ничего не понятно. А потом мне стало понятно.
И стало ясно, почему имя Сэл не вызвало у меня никаких ассоциаций. Потому что гангстера, в которого не повезло попасть моей душе, звали совсем иначе. Он носил имя Чарльз, и только по старой памяти некоторые еще называли его Сальваторе.
А после сегодняшнего… Я даже знаю, какая кличка ко мне прилипнет.
Лаки. Счастливчик. Да.
Я нахожусь в теле Лаки Лучано. Самого, наверное, известного из всех итальянских мафиози. Человека, который по сути своей и создал италоамериканскую мафию, превратив ее из кучки разрозненных банд в организованный синдикат, в руках у которого было больше власти, чем у государства.
Зеркало само собой выпало у меня из разжавшейся ладони, но на пол не упало. Просто куда-то на кровать.
— Это ужасно, Чарли… — проговорила Гэй.
— Нет, — я качнул головой, и это движение сразу же откликнулось болью в шее. Да. Перерезанное горло. — Я жив. А это значит, что я настоящий счастливчик.
Она промолчала, а я внезапно почувствовал острое желание закурить. Я и в той жизни курил, пусть и пытался компенсировать это пробежками, физической активностью и другими занятиями типа регулярной русской бани. И вот сейчас…
— У тебя есть сигареты? — спросил я.
— Да, конечно, — она снова запустила руку в сумочку, достала пачку. — Ты думаешь тебя отпустят на улицу покурить? Я думаю, что нет. Медсестры не хотели меня пускать, но я договорилась с ними, десять долларов дала… А еще они говорили, что тебя придет допрашивать полиция, когда ты очнешься…
Она тараторила только так, и все это с родным сердцу русским акцентом. Не знаю почему, но я почувствовал к ней прилив нежности. Хотя настоящему Лучано это было не свойственно. Я знал, что он не собирался ни жениться на ней, ни заводить детей, и что помимо основной любовницы у него было несколько эпизодических.
И я был в курсе, что она тоже это знала. Но все равно любила его. По-своему, он был для нее не просто источником дохода.
— Я не думаю, что они будут против, если я покурю, — ответил я, пожав плечами. — Я же все-таки Чарльз Лучано.
Эти слова вышли из меня с какой-то горечью даже что ли. Ну да, теперь я он и есть.
А вот то, что насчет полиции узнал — это хорошо, это она вовремя упомянула. Я отчетливо знаю, что мне ничего нельзя говорить. Ни о том, на кого я работаю, ни о том, из-за чего меня пытались убить, ни о том, кто именно это делал.
Омерта. Кодекс молчания. Проблемы мы не выносим из семьи, мы решаем их сами. Вот и я так поступлю, пожалуй. Хотя будут допытывать, конечно.
— Ой, держи, — протянула она мне пачку.
Я внимательно рассмотрел ее. Темно-бордовый цвет, медальон, надпись «Pall Mall» и герб. Что-то подсказывает мне, что эти сигареты считаются более элегантными и женственными что ли. А ведь женщины сейчас курят, причем почти все. Эмансипация. Это началось еще с маршей суфражисток, а потом закрепилось в двадцатом, после того, как ввели избирательное право для женщин.
Я сунул в зубы сигарету, а пачку положил на деревянную тумбочку. Гэй поднесла мне зажигалку, я прикурил, затянулся, выпустил дым в потолок. Хорошо, никаких датчиков пожарной сигнализации нет, кроме носов медсестер и других пациентов. Но если на вторых мне наплевать, то с первыми я как-нибудь договорюсь.
— Оставь мне пачку и зажигалку, куколка, — попросил я. — Кстати, а какой сегодня день?
— Суббота… — ответила она, хлопнув глазками.
— А число и год?
— Чарли, все нормально? — спросила она.
— Отвечай, когда спрашивают! — неожиданно для себя сорвался я на крик.
Ну вот, снова реакция организма. Все-таки пусть Лучано и был нежен с ней, он все-таки бандит. И ведет себя соответствующе.
— Девятнадцатое октября, тысяча девятьсот двадцать девятый!
Однако. Похоже, что и она к таким вот крикам вполне себе привычна, и даже не обижается.
Стоп. Девятнадцатое октября тысяча девятьсот двадцать девятого… Что знание этой даты нам дает?
Да то, что осталось меньше недели до…
А это открывает возможности, причем, очень интересные. Но об этом потом, мне нужны люди, причем верные, такие, которые выполнят приказы дословно, и при этом не предадут.
И у меня есть такие. Сразу двое. С которыми Чарльз был вместе с начала двадцатых. И оба не итальянцы, евреи. Мейер Лански и Багси Сигел. Вот к ним я могу обратиться с этой схемой.
В отличие от Вито Дженовезе. Да, он — член Семьи, он — моя правая рука. Только вот помнится мне что-то из будущего. То, что он в конечном итоге своего босса предаст и сбежит в Италию. А потом вернется и у него будет уже своя семья. А вот Лучано…
Да. Это я тоже помню. Его посадят в тридцать шестом, один очень амбициозный прокурор. Дадут десять лет. И он просидит в тюрьме до сорок шестого, пока его не помилуют за помощь в войне против Муссолини. Только вот помилование будет ложным, потому что сразу после этого его депортируют.
Вот оно. Если уж у меня есть вторая жизнь, пусть и
