не пытаюсь выйти из положения. Я спрашиваю потому что не знаю.
— Ты не знаешь.
— Нет.
— Ты не знаешь что натворила.
— Нет. — Пауза. — Что натворила?
Он смотрел на меня долго. Я выдержала взгляд. Восемь лет скорой помощи — ты учишься смотреть на людей в самых разных состояниях и не отводить глаза. Это навык. Полезный.
— Лира сказала что ты напала на неё, — произнёс он наконец. Тихо, но за тишиной было столько всего что мне стало не по себе. — Физически. Оставила следы. Она едва могла встать.
Я обдумала это.
— И вы ей верите.
— Я видел следы.
— Это не ответ на мой вопрос.
Снова эта пауза. Снова это выражение — растерянность под злостью, которую он явно не собирался признавать.
— Она не стала бы врать, — сказал он.
— Понятно, — сказала я. И добавила, потому что не смогла не добавить: — У кого следы?
— Что?
— Следы. Вы сказали — вы видели следы. У неё?
— Да, — медленно ответил он.
— А у меня вы не смотрели?
Долгая пауза.
Потом он посмотрел. Не то чтобы осмотр — скорее взгляд, быстрый, профессиональный. По рукам, по открытым частям кожи. Что-то в выражении его лица чуть изменилось.
— Это не значит — начал он.
— Я не утверждаю что это что-то значит, — перебила я. — Просто факт.
Он закрыл рот.
Я встала с кровати. Медленно, потому что голова ещё немного плыла, но устойчиво. Ноги держали. Прошла два шага к стене, где в тяжёлой раме с завитками висело зеркало.
Посмотрела.
Долго молчала.
Из зеркала на меня смотрела женщина. Высокая — я это сразу почувствовала, непривычно высокая. Тёмные густые волосы, чуть волнистые. Лицо — правильное, точёное, запоминающееся. Глаза — фиолетово-серые, тяжёлые, с взглядом который смотрит насквозь.
Моего в этом лице не было ничего.
Это не я.
Где-то в груди что-то сжалось — резко, коротко, как удар под рёбра. Я стояла и смотрела на чужое лицо, на чужие руки которые держали чужой кубок, и чувствовала как что-то внутри начинает трещать по швам — тихо, почти неслышно.
Катька, — подумала я зачем-то. — Катька, что происходит.
Катька была на той же смене. Катька смеялась над моим термосом и давала мне пожевать свой шоколад когда дежурство затягивалось. Катька была единственным человеком которому я могла позвонить в три ночи.
Катька была там. А я — здесь. Где это — здесь.
— Эвелин.
Его голос. За спиной — ближе чем я думала, я не слышала как он подошёл.
Я смотрела в зеркало. На чужое лицо, на чужие глаза — фиолетово-серые, и в них было что-то очень похожее на панику которую я изо всех сил не давала выйти наружу.
— Что происходит? — спросила я. Тихо.
Не у него. Ни у кого. Просто — в пространство.
Он молчал за моей спиной.
Потом сказал — и в голосе его злость была ещё там, но что-то ещё тоже появилось, что-то которое он явно не собирался показывать:
— Хотел бы я знать.
Я стояла перед зеркалом ещё после того как он вышел. Слышала как закрылась дверь — тяжело, но не с грохотом, он умел контролировать даже это.
Служанка осталась. Маленький серый призрак у стены.
— Как вас зовут? — спросила я у неё.
Она, кажется, не ожидала что к ней вообще обратятся.
— М-Мира, миледи.
— Мира. — Я обернулась от зеркала. — Мне нужно кое-что понять. Вы мне поможете?
Она смотрела на меня с выражением полной растерянности — и кивнула.
Хорошо, — сказала я себе. — С этого и начнём.
Поплакать можно потом. Когда никого не будет рядом.
Глава 2
Дверь закрылась.
Я стояла посреди комнаты и не двигалась.
Мира что-то говорила — предлагала помочь переодеться, принести поесть, что-то ещё. Я слышала её как сквозь воду. Кивнула на что-то, не поняла на что. Она затихла.
Камин горел. Часы тикали. Где-то за окном была жизнь — голоса, шаги, лошадиное фырканье. Чужая жизнь за чужим окном.
Я медленно подошла к кровати и села.
Просто сидела.
Не потому что так надо. Просто ноги перестали держать — не физически, а как-то иначе. Как будто внутри что-то важное отключилось на несколько минут и требовало тишины.
В голове крутилось одно и то же.
Катька.
Не мысль даже — просто имя. Катька с той же смены, с рыжим противным котом которого она любила до потери пульса. Катька которая давала мне шоколад в три ночи и никогда не спрашивала лишнего. Катька которая в ту смену заступила вместе со мной, и мы пили кофе из автомата, и она что-то рассказывала — я уже не помню что, что-то смешное — и потом был вызов.
Потом — темнота.
Потом — этот потолок.
Она не знает, — подумала я. — Она не знает что со мной.
Или знает. Что-то знает. Что-то плохое — иначе зачем я здесь.
Я не стала додумывать. Додумывать было некуда — только в одну сторону, и эта сторона была такой что я захлопнула её как дверь и отошла.
Потом. Всё — потом.
Встала и пошла к зеркалу.
Медленно. Как будто если идти медленно — там окажется что-то другое.
Не оказалось.
То же лицо что час назад. Тёмные густые волосы, чуть волнистые. Глаза — фиолетово-серые, цвета грозового неба, тяжёлые. Высокие скулы, прямой нос, линия рта — чёткая, без мягкости. Красивое лицо. Очень.
Моего в нём не было ничего.
Я подняла руку — медленно — и потрогала щеку. Тёплая. Живая. Совершенно настоящая. Провела пальцем по брови — чужой, красиво изогнутой. Моя бровь была другой формы, я всегда хмурила левую когда думала, Катька говорила что это смешно.
Это была не моя бровь.
Это было не моё лицо.
Это было не моё тело, не моя комната, не мой мир — и я стояла в центре всего этого чужого и чувствовала как что-то внутри начинает медленно и неотвратимо трещать.
Я не плакала. Не потому что держалась — просто слёз не было. Было что-то сухое и тихое вместо них. Хуже чем слёзы.
Саша Громова, — сказала я себе. Беззвучно, только губами. — Двадцать семь лет. Врач скорой помощи. Детский дом номер четыре. Ты помнишь кто ты.
Помню. Да.
Это было единственное что точно осталось моим.
Не знаю сколько я простояла у зеркала.
В какой-то момент поняла что стою. Что уже долго. Что Мира всё ещё в комнате — маленький серый призрак у стены, молчит, ждёт.
Я обернулась.
— Мира.
Она вздрогнула — чуть-чуть,
