час она рассказывала, я слушала и думала.
Не просто слушала — именно думала. Про то как буду жить дальше. Про то что нужно понять в первую очередь. Про то что репутация Эвелин — это проблема которую нельзя игнорировать.
Это я поняла когда Мира дошла до Каэля.
— Строг, справедлив, не жесток, — говорила она про герцога. С определённой интонацией. Такой интонацией после которой в воздухе повисает невысказанное.
— В отличие от меня, — сказала я.
Мира посмотрела в пол.
Понятно. Значит не просто «требовательна» — а реально пугала людей. Это я уже заметила — слуги при одном моём взгляде вжимаются в стены. Рыжеватый парень утром чуть не упал когда я посмотрела в его сторону. Просто посмотрела. Без злобы, без угрозы.
Хорошо. Значит задача номер один — не быть Эвелин. Не повторять то что она делала. Я понятия не имею что именно она делала, но «всё то же самое» точно не подходит.
Про Лиру Мира говорила осторожнее. Плечи чуть напряглись, паузы стали длиннее.
— Воспитанница герцога. Он взял её в дом когда ей было двенадцать. Вырастил как сестру.
— Как сестру, — повторила я. — А ключ от малых ворот он тоже сёстрам даёт?
Мира подняла глаза.
— Вы вчера упомянули, — сказала я. — Ключ. Три года назад. За год до нашей свадьбы.
— Да, миледи.
— Это обычно? Личный ключ от ворот замка — для воспитанницы?
Долгая пауза. За окном каркнула ворона — один раз, недовольно.
— Не знаю, миледи. Я не думала об этом.
Не думала или старалась не думать. Разные вещи.
— Что произошло вчера с Лирой, — сказала я. — Расскажите.
— Меня там не было, миледи.
— Тогда что слышали.
Она помолчала.
— Томас нашёл госпожу Лиру в коридоре. Она упала. Говорила что вы напали на неё в саду.
— Томас, — повторила я. — Слуга герцога. Нашёл в коридоре. Не в саду где якобы всё случилось. В коридоре.
— Да, миледи, — тихо.
Не складывается логистически. Совсем. Напали в саду — нашли в коридоре. Сама дошла? В состоянии когда едва могла встать? И нашёл именно слуга герцога. Без свидетелей того что было в саду.
Но. Я не знаю этот мир. Может я что-то упускаю. Пока — просто держу в голове.
Хотя два факта которые не складываются — это уже кое-что.
— Спасибо, Мира. Завтрак во сколько?
Она моргнула — явно не ожидала смены темы.
— В восемь, миледи. Но вы обычно...
— Завтра я приду в восемь.
Мира смотрела на меня с выражением человека которому только что сообщили что завтра будет три солнца.
Пусть привыкает.
Завтрак.
Каэль уже сидел — документы, прямая спина, лицо закрытое как ставни. Поднял глаза когда я вошла. Что-то в них мелькнуло — быстро убрал.
Не ожидал. Хорошо. Пусть не ожидает — это пока единственное моё преимущество.
Я прошла к столу и села напротив. Не на дальний конец, не рядом — напротив. Прямо. Взяла хлеб.
За спиной Каэля слуга — молодой, рыжеватый — чуть отшатнулся когда я посмотрела в его сторону. Просто посмотрела.
Вот как. Даже он. Интересно что такого делала Эвелин что люди шарахаются от нейтрального взгляда. Жить среди людей которые тебя боятся — это как работать в тихой реанимации. Технически спокойно. На самом деле очень нехорошо.
Ела молча. Каэль читал бумаги.
Тишина была плотной — не пустой, именно плотной. Как перед грозой.
— Как Лира? — спросила я.
Он поднял глаза. Смотрел на меня — секунду, две, три.
— Лучше, — сказал наконец. Коротко. — С чего такой интерес.
— Просто спрашиваю.
— Просто, — повторил он. Тихо. Как человек который не верит ни одному слову но пока не знает зачем ему врут. — Ты никогда ничего просто не делаешь, Эвелин.
Интересно. Значит у Эвелин за каждым словом был умысел. Значит моя простота его сбивает. Запомним.
— Может меняюсь, — сказала я.
Он отложил документы. Медленно. Аккуратно.
Плохой знак. Когда убирает бумаги — жди разговора.
— Что происходит, — сказал он тихо. Не спросил — констатировал. Как человек которому не нужен ответ потому что он уже знает что ответу не поверит.
— Завтрак происходит, — сказала я.
— Эвелин.
— Каэль.
Он смотрел на меня с выражением человека который привык что его боятся — и совершенно не понимает что делать с человеком который не боится. Рыжеватый слуга за его спиной, кажется, перестал дышать и планировал так и стоять до конца завтрака.
Все боятся, — думала я спокойно. — Все кроме меня. Потому что я не знаю чего бояться — контекста нет, истории нет, я здесь меньше суток. Это либо преимущество либо проблема. Скорее всего и то и другое одновременно.
— Чего ты хочешь, — сказал он. Тихо. За тишиной было столько всего что рыжеватый слуга, кажется, начал молиться.
— Вот этот напиток. — Я кивнула на кувшин. — Как называется?
Пауза.
— Горьковский корень, — произнёс он. С таким видом будто ждал продолжения ловушки и не мог найти где она.
— Спасибо.
Я потянулась за кувшином — и задела локтем его чашку.
Не специально. Просто не рассчитала расстояние — непривычные руки, непривычное тело. Я всё ещё каждые несколько минут удивлялась насколько оно длиннее моего. Как будто всю жизнь водил одну машину и вдруг пересел на другую — габариты не те, локти не туда.
Чашка качнулась. Я схватила — обеими руками, крепко.
И почувствовала что-то странное.
Тёплое. Быстрое. Снизу вверх по ладоням — как разряд статического электричества только в десять раз сильнее. Живое какое-то. Как будто что-то проснулось на полсекунды, моргнуло и заснуло обратно.
Что.
Кофе из чашки — той которую я держала, крепко держала обеими руками — выплеснулось. Аккуратной тёмной дугой. Прямо на его документы.
Тишина.
Каэль смотрел на залитые бумаги.
Я смотрела на свои руки.
Нет. Я держала чашку. Обеими руками. Кофе не может выплеснуться из чашки которую держат обеими руками — это противоречит базовым законам физики которые я учила, сдавала и до вчерашнего дня считала незыблемыми. Угол наклона стола. Судорога в руке. Сквозняк.
Очень целенаправленный очень своевременный сквозняк.
— Это не я, — сказала я.
Каэль медленно поднял взгляд. В глазах — янтарь. Не мерцающий — горящий.
— Что.
— Не специально. Оно как-то само...
— Само, — повторил он. Таким тоном.
— Я понимаю как это звучит —
— Твоя магия, — перебил он тихо. — Снова. — И добавил после паузы, тише и злее: — Или ты хочешь сказать что не управляешь ею. Тоже.
О. «Тоже». Значит у Эвелин с этим было всё в порядке. Значит то что происходит сейчас — для него ещё один признак что что-то не так.
