каменными кладками, а затем горизонт резко ушел вниз, и открылась взору одинокая башня на склоне, будто страж глядящая в океан и на саму деревушку. Разноцветные домики вдоль реки сбегали к устью реки, впадающей в море. И все те же причудливые линии меж полями и пастбищами пересекают зеленую даль, будто серые вены.
— Дунагоре, — с гордостью махнул рукой Эй в сторону башни, круто потягивая вожжу, чтобы повернуть на кривой дороге. — Восемьдесят лет назад здесь расстались с жизнью сто семьдесят испанских солдат Армады. Они потерпели кораблекрушение и просили защиты, но что сделал английский наместник?.. Осквернил наследный удел клана о’Брианов и повесил здесь всех до единого здесь. Тьфу!
— Так выходит, о’Брианы — это местный клан?
Его возница мог бы быть лендлордом местных земель? Эй горько усмехнулся:
— О’Брианы и Дунагоре — не единственные. Ваша корона отобрала у нас землю и титул, а дом превратила в развалины. Ты посмотри, сасанах: только вороны теперь здесь ночуют. Смотритель давно сбежал, былая слава о’Брианов померкла, никому он теперь не нужен.
— Прошлое принесло тебе много бед… Мне жаль, о’Бриан, — похлопал Эдмунд согбенного ирландца по плечу.
О’Бриан ответил тем же и причмокнул, выравнивая коня и повозку.
— Я всего-то и есть внучатый племянник последнего лорда, фамилия — да и ничего больше. Прав на землю не имею. Зато вот — конь есть и подвода. Жизнь теперь не та, что прежде.
Прошлое всем оставляет раны, только каждый справляется по-разному. И все мы можем стать похожими на замок Дунагоре. Некогда славными и полными жизни, а после — не глаза, а пустые окна.
— Везде, — согласился Эдмунд.
На склоне первым их встретил брошенный дом. Повыше здешних, с покосившейся крышей из деревянной дранки и разбитым стеклом в окне. Осколками отражался небесный просвет над холмом. И дымоходная труба есть.
— А здесь кто живет?
— А никто и не живет-то. Померли хозяева. Сасанахи его построили, — сплюнул ирландец на землю, — колонисты. Да после Реставрации в город подались, а там чума к себе и прибрала.
О’Бриан перекрестился и снова сплюнул.
Пустой английский дом на краю света, с видом на яростный океан. Травы для одной коровы более, чем достаточно, пустая башня с воронами по соседству, а до деревни рукой подать. Уединение, простор, свобода — все, чего Эдмунд Хейл хотел от жизни на данный момент.
— Останови-ка, о’Бриан, — попросил он и взялся за свой медицинский саквояж.
— Здесь поселиться хочешь, что ль?
— А и поглядим. Дом пустой, добротный, так руки хозяина и просит.
— Коли дом себе ищешь, Хейл, так в Дулайне тоже найдется парочка пустых. У нас чума так не свирепствовала, как в ваших городах, да тоже свой урожай собрала. Воротиться тебе придется в Эннис, правда — с управляющим договориться насчет ренты. Ты хоть и сасанах, да неплохой вроде, еще и лекарь. Согласится.
И все же подводу Эй остановил. Океан шумел как сумасшедший, кричали чайки, каркали вороны над башней, и сердце рвалось прочь из груди.
— А этот чем плох?
— А этот сасанахский… да проклятый он. Короне принадлежит, не лендлорду. Наплюнь на него.
— Ну, с короной я договорюсь как-нибудь, — усмехнулся Эдмунд и спрыгнул на чвакнувшую грязью дорогу. — Хотя, Эй, это она наплевала на меня. И выставила вон. Так что… — он сделал шаг в мягкий ковер травы, утопая по щиколотку и отирая о нее сапоги, — мы будем в расчете. Бывай.
— Ну, как знаешь… — Эй оглянулся на странного сасанаха и тронул коня.
Ах, верно.
— Эй!
— Забыл чего, сасанах?
— Где в Дулайне можно купить корову?
* * *
Примечание:
действие происходит в ирландской деревне 17 века, исторически в регионе местные общались между собой только на гэльском языке и кто-то мог даже не знать английского совершенно, но в данной магреалистичной истории филологический момент опущен, условно все говорят по-английски, как в более позднее время.
Глава 2
Что такое человек
Что такое человек, если он не делает мир лучше?
фильм «Царствие небесное», 2005.
Эдмунд не был уверен, зачем ему корова. Он родился в городе и не ведал сельской жизни как таковой. На ее тяготы горько жаловались те, кто приезжал в Лондон в поисках лучшей доли. Но окунались в не менее муторную и несчастную. Смириться, что так все и должно быть, казалось им верным.
По сути — жизнь была муторной везде. Пуритане считали это ощущение признаком праведности. Радоваться жизни — грех, говорили они.
При Карле же Втором двор погрузился в тщеславный разврат, нарекая его красотой и светом.
Кто-то устремлялся в Новый Свет — подобно тому, как прежде рыцари толпами отправлялись в Святую Землю — чтобы отыскать нечто непоправимо утраченное, нечто настоящее. То, чего не хватает, чтобы выбиться в люди. В человека. Будто оно непременно находится где-то за горизонтом. В итоге они теряли и того больше — вероятно, таков наш вечный удел.
Краткодневный и пресыщенный печалями. Вот что такое человек.
А Эдмунд Хейл… упорно считал, что человек — это просто иметь корову. Дом и вот — песню океана у подножия холма. Паб по соседству, где поет не то селки, не то ведьма, башню, который хранит чужую историю. Ветер в лицо, чувство, что ты правда жив, а не существуешь.
Сестрица Маргарет смеялась, что малышу Эду следовало податься в монахи-философы, а не в лекари. Или жену найти — семья всю дурь из башки выбивает, как вот с ней и случилось.
Нет больше сестрицы Маргарет с ее сотней веснушек на носу. И семью ее от заразы сберечь не сумел, как ни пытался. И старину Гая, ради которого он и терпел лицемерный двор столько лет. Хейл увидел слишком много смертей, слышал слишком много беспочвенных обвинений в них, так что ему осталось, как не положиться на старую наивную мечту: попробовать стать человеком и завести наконец корову?
* * *
Поездку в Эннис к управляющему землями пришлось отложить.
Дунагоре пустует столько лет, что, может, и про «Забияку Маргарет» в реестрах позабыли. «Забияка Маргарет» — так Эдмунду показалось правильным назвать свое первое — и он надеялся, что единственное — личное жилище.
Личное жилище оставляло желать лучшего.
Следовало купить стекла для разбитых окон, которые пришлось пока заколотить и затянуть промасленной тканью — Хейл все
