пальцы себе отбил. Еще склянки для лекарств и настоек, бумагу, чернила. И лошадь: та стоила целое состояние, а без нее в этом краю туго. Еще инструменты. Пилу, молоток, гвозди, топор…
Пришлось все это хозяйство одалживать у Эя: потомок лендлорда смотрел на городского сасанаха со снисходительной насмешкой. Полагал, вероятно, что тот не справится.
Он и не справился. Потому что в дымоходе свили гнездо не то вороны, не то галки — Хейл обнаружил это, едва развел огонь из жалкого запаса отсыревших дров в сарае. Дым повалил в гостиную, и едва забитые окна пришлось срочно расколачивать.
Снаружи выл и бесновался океан с ветром наперегонки, и, хотя Эдмунд взял топор, чтобы нарубить дров, ни одного дерева на холме он так и не нашел. Так что все дороги дня привели в паб. Там хотя бы трещал камин, тепло, сухо, можно поесть. И отставить тяжеленный топор в уголок.
Как завороженный шагнул Эдмунд Хейл из сгущающихся тьмой сумерек в «Старого Гуса». И услышал ее.
* * *
В целом Элоди не имела ничего против походов в Дулайн. Просто тропа вдоль клифов была слишком долгой и утомительной — пусть смерть ее давно не пугала, а взгляды деревенских слишком осторожными — пусть она и не искала близких знакомств. Но спеть в пабе Элоди любила, и дулайнцы тоже любили ее пение, общество и товар.
В тот вечер в «Старого Гуса» завалился сасанах, как в Ирландии зовут англичан. Полоумный доктор из Лондона — Мойра с Нижнего Пастбища успела поведать народу последние байки.
Она пела «Я сорву красную розу», скрипач Тайг выводил за ее голосом трель, и подогретые пивом сердца суровых дулайнцев были готовы плакать. И вдруг — он. Грязный по уши, мокрый, с топором в руке. В глазах огонь, черные как смоль волосы растрепались и полны прошлогодних листьев, пялится на теплый компас на ее груди, щеки горят, дышит с трудом.
И сжимает топор. Она так и распахнула ресницы — на секунду подумала, что разбойник. Что-то новое.
— Сасанах с Холма пожаловал! — поднял Эй о’Бриан свой кубок.
И паб взорвался гоготом. У Мойры с Нижних Пастбищ громкий голос и большие уши. Беднягу доктора ждали, обступили стеной и давай подшучивать.
Элоди тихо закончила куплет из чистого упрямства. Скрипач не подыграл — он присоединился к гогочущим над доктором:
— Эй, доктор, это у вас в Лондоне так лечат — топором?
— Нет, он сначала зарубит — а потом лечит!
Взрыв смеха. Доктор неловко отставил топор к стене.
— Я… поесть хотел… — и вытянул шею.
На секунду их взгляды встретились.
Элоди ободряюще ему улыбнулась и кивнула, но вообще-то поднявшийся шум — самое время тихонько исчезнуть. Бочком она скользнула к черному ходу.
— Слушай, док, я тут что узнал, — навалился Эй сасанаху на плечо, — Тебе почитай повезло! Рыжий Падди корову продает.
— Да ладно! Ты серьезно, о 'Бриан?.. — порадовался сасанах.
Имени его, пожалуй, никто и не знал. И вряд ли хотел знать.
Удивленный Рыжий Падди даже икнул над пивом. Но уловил заговорщицкий прищур о’Бриана и горячо закивал.
— Весной корову не укупишь, но Дейзи я тебе уступлю по сходной цене, сасанах. В качестве подарка на новоселье.
Паб снова наполнился гоготом, чоканьем кубков, гамом… Даже Элоди слыхивала, что у тощей коровы Дейзи пакостный нрав, и Падди совсем отчаялся кому бы то ни было ее сбагрить — только траву жрет, а ни мяса с нее, ни молока. И тут такой случай.
Но это ее не касается, она давно не вполне из мира людей. Пусть решают сами. Элоди накинула плащ и выскользнула в ночь. Компас привычным фонарем зажегся в ветреной темноте.
* * *
Дулайнцы оказались неожиданно дружелюбны. Эдмунд, признаться, жалел, что не успел заговорить с той самой загадочной Луди (если бы не поблескивающий компас на груди и не сладкий голос, о котором предупреждал Эй, он бы и не догадался, что эта красивая молодая женщина — та самая ведунья с травами), но ему предложили корову. С милым ромашковым именем, уже завтра утром, прямо в руки! И доктор Хейл отвлекся. А еще наваристую похлебку со свежей ячменной лепешкой. Тут уж тем более.
Тем временем сладкоголосой селки и след простыл. Но ему поставили пиво, и он думать забыл о ведунье.
Травили истории они с Эем, Дермотом, Тайгом и Падди едва ли не до рассвета. Хорошие ребята оказались. Падди под конец даже согласился уступить Ромашку в треть цены, пусть только доктор лечит его бесплатно до конца бренной жизни.
В пивном тумане предложение показалось Эдмунду уместным и даже благородным. С обоих сторон. И в присутствии свидетелей он скрепил свою первую ирландскую сделку.
— Хлев-то готов у тебя, сасанах? — поинтересовался Дермот на прощанье.
— Он есть, — поднял Эдмунд палец. — И даже кормушка в наличии.
— Кольцо проверь. Чтобы привязывать, — посоветовал Эй и ухмыльнулся.
— Ведро еще, — отозвался Падди. — И скамеечка. Доить.
Все трое прыснули, Хейл присоединился. Представить только — он будет доить корову! Даже хлопнул себя по колену на радостях.
— Умеешь хоть?
— Научусь.
— Ну, давай, сасанах. Эй тебе поможет с кольцом да сеном, а я сейчас Ромашечку приведу. Не забудь — ты мой личный доктор теперь, навек! Такую красавицу тебе отдаю!
У Рыжего Падди были роскошные жесткие патлы и красная в светлеющем сумраке физиономия. Эд кивнул, пошатнувшись, и схватился за плетень «Забияки Маргарет».
— Ты мне что король теперь, Падди! Вот также я его…
— Пошли, сасанах, пошли… Кол еще надо вытесать. Да топор-то не хватай, я донесу, и все равно он мой.
— Еще зарубит!
Все вчетвером поржали как кони, Эд махнул удаляющимся Падди и Дермоту рукой, а потом уточнил у Эя:
— А кол зачем?
— На пастбище привязывать. Вон какая погода будет сегодня ладная — корове надо травку кушать, чтобы давать тебе молоко. Не знал?
— Сегодня я стану человеком, — ударил совершенно счастливый Эдмунд Хейл себя в грудь. — Ведь что такое человек?
— Да, да, сасанах. Человек — это корова, помню.
* * *
Английское «Daisy» в переводе — «маргаритка, ромашка». Поэтому корову зовут то Дейзи, то Ромашка.
Глава 3
Такая корова нужна самому
На рынке корову старик продавал,
Никто за корову цены не давал.
Хоть многим была
