правителем в Европе, скопившим состояние. Под его личным руководством Англия порвала со старыми традициями и начала свой путь нации лавочников, куда более романтичный, чем путь нации странствующих рыцарей.
Его преемник, Генрих VIII, был самым блестящим и популярным из принцев; высокий и красивый, спортсмен, прекрасный музыкант, лингвист, неплохой теолог и отчасти врач, щедрый и великолепный, он в первую половину своего правления был идеалом англичанина и королем до мозга костей. Хотя по мере того, как его дюймы увеличивались, он превращался скорее в царя зверей, нежели людей, но ему удавалось сохранять уважение и даже привязанность нации, которой он правил с деспотизмом, замаскированным под скрупулезное соблюдение законности.
Десять гибельных лет правления болезненного мальчика и самой несчастной королевы сделали память о Генрихе VIII ярче в ретроспективе и обеспечили более сердечный прием Елизавете. В Елизавете, «чистой англичанке», чем она хвасталась, нация в зените своего отрочества обрела идеальную любовницу, во имя которой она могла жить или умереть. Во время вступления на престол она и сама была молодой, веселой, бесстрашной, сообразительной и легкомысленной и, главное, женственной, добавляя к величию королевы манящее очарование женщины. Эти качества она сохранила до конца своего долгого царствования, сохраняя сморщенное подобие своей юности при помощи рыжего парика и неукротимой воли. В политике, обладая чисто женским инстинктом, она окружила себя атмосферой лести и создала легенду, которая удостоила ее при жизни тех божественных почестей, которых римские императоры добивались только после смерти. Так лорд Норт[2] писал епископу Эли[3]: «Она наш Бог на земле, если и существует совершенство во плоти и крови, то это только Ее Величество».
Свет, падающий на трон, возможно, сиял более ярко в более поздние века, но он никогда не был так сконцентрирован на своей цели, как во времена, когда престол занимали представители династии Тюдоров. Ни в какой другой период нация так не отождествлялась со двором. Корона, которая в течение пятидесяти лет была марионеткой соперничающих фракций, теперь доминировала над ситуацией. Парламент, дискредитированный в глазах народа, практически отказался от своей власти в пользу короля Генриха. Дворяне, игравшие роль мелких князей, стали украшением двора, борясь за благосклонность своего государя. Церковь, противостоявшая самым могущественным королям, утратила свою независимость и опустилась до уровня государственного департамента. Глаза нации были устремлены на государей. Отчасти потому, что глаза или шпионы этих правителей были настороже, чтобы обнаружить всякого, кто косится или бессмысленно смотрит куда-то еще. И, в самом буквальном смысле, зрелище должно было вознаграждаться вниманием. Как императоры Древнего Рима признавали, что зрелища не менее важны, чем хлеб, так и правители классического Возрождения в немалой степени были обязаны своей популярностью зрелищам и представлениям. Часть их популярности связана с ними. Правление Генриха VIII в «Хрониках» Холла читается как одна длинная череда рыцарских поединков и турниров, масок и встреч, банкетов и шествий, на которых король был одет в «богатейшие одежды, с золотыми косами, рассыпающимися по красновато-коричневому бархату и переплетенными нитями жемчуга и камней», «одежды из золота и пурпурного атласа» или «пальто из пурпурного бархата, несколько похожее на платье, сплошь расшитое плоским дамасским золотом с небольшим количеством кружева, расшитого тем же золотом… с большими пуговицами из бриллиантов, рубинов и восточного жемчуга, его шпага и пояс для меча были украшены камнями, а шляпа его так богато расшита драгоценностями, что немногие люди могут позволить себе подобное». Елизавета, менее опрометчивая в тратах, предоставила подданным устраивать зрелища, но сохраняла такое же великолепие в своих личных украшениях и демонстрировала великолепие народу в частых королевских поездках по всему королевству. Даже Генрих VII, при всей своей традиционной бережливости, содержал великолепный двор, а Мария унаследовала отцовскую любовь к драгоценностям, и ее одеяния были такими же богатыми, хотя и не столь фантастическими, как у ее сестры Елизаветы.
Принц династии Тюдоров со дня своего рождения был окружен великолепием. Его колыбель была покрыта малиновым золотым сукном, с золочеными выступами, выгравированным на каждом углу королевским гербом, он лежал под бахромчатым балдахином из малинового дамасского золотого сукна, под алым стеганым одеялом, подбитым горностаем и окаймленным голубым бархатом. На крестины его, одетого в мантию из золоченой ткани и горностая, несла герцогиня, а длинный шлейф нес граф, при свете пламени двухсот факелов. Если ему суждено было дожить до свадьбы или коронации, он представлял собой сверкающий центр пышных церемоний, процессий и застолий, но «если я расскажу, какую плату за труд и усердие требовали портные, вышивальщицы и ювелиры, чтобы сделать и придумать одежду для лордов, дам, рыцарей и оруженосцев, а также для украшения коней, это займет много времени». Затем, когда он умирал, его тело проезжало к месту последнего упокоения в мрачном великолепии на колеснице, запряженной лошадьми, закутанными в черный бархат, при более ярком сиянии факелов, чем при шествии к купели. После смерти великолепный восковой образ короля в царских одеждах лежал на золотом покрове над гробом, окруженный бесчисленным мерцанием свечей, знаменами и плакальщицами в соболях, в то время как хор пел заупокойную службу для души усопшего благородного государя.
От колыбели до могилы эти короли и королевы сияли в глазах своего народа, купавшегося в отражении их славы. Народ не скупился на дорогостоящее великолепие своих правителей. Их великолепие было роскошью не только Генриха или Елизаветы, но и всей Англии. Более того, эту украшенную драгоценностями одежду носили и мужчины, и женщины. Генрих VIII, возможно, был тираном и хулиганом, а Елизавета могла закрывать глаза на прискорбную распущенность нравов своих придворных, но, по крайней мере, их пороки не были убогими. Короля, слишком пьяного, чтобы стоять, явил собой первый из династии Стюартов. Ведь королю лучше быть прелюбодеем и убийцей, чем слезливым пьяницей. Каковы бы ни были их недостатки, Тюдоры берегли свое достоинство, и сохранили его так хорошо, что им не нужно было отгораживаться и дистанцироваться от своих подданных. Не было более доступных монархов, чем они. Скромнейшему крестьянину было гораздо легче поговорить с королевой Елизаветой, чем ныне обычному человеку получить доступ к министру. Самые пышные придворные празднества были доступны для публики, до такой степени, что однажды толпа коснулась священной особы короля Генриха VIII и сорвала все позолоченные украшения, которыми было усыпано его платье, что он воспринял как шутку.
Тем не менее, именно этот король первым принял титул «Величество» и заставил своих дворян обращаться к нему, преклонив колени. От тех, кто мог мечтать о равенстве с короной, требовались самые строгие правила этикета, но в общении с простыми людьми не было необходимости придерживаться этих правил. Точно
