так же и Генрих VIII считал свое достоинство слишком большим, чтобы добиться блеска от какого-либо брачного союза, и поэтому выбирал себе жен, соответствующих его вкусам, из числа подданных. Непоколебимое достоинство Тюдоров тем более примечательно, когда мы осознаем, что за ними не стояли непрерывные столетия королевского происхождения, как у императора Карла V или, в более поздние года, у Людовика XIV во Франции. Елизавета, последняя из рода, была сомнительно законной внучкой узурпатора[4], чей дед[5] был управляющим вдовствующей королевы. Можно было бы ожидать, что они проявят высокомерие выскочек, среди которых невозможно найти более выдающегося примера, чем кардинал Вулси[6], но их самоуверенность и тактичность позволяли им проявлять вежливость, которой постоянно восхищались иностранные послы. Хотя, если какой-нибудь посол пытался добиться своих целей угрозами, он вскоре встречал сокрушительно откровенный отпор и убеждался в том, что королевская вежливость не была вызвана чувством слабости. Примеру, который подавал государь, неукоснительно следовал двор, а под двором мы подразумеваем то, что теперь называется обществом, класс, дела которого в скучных подробностях освещаются в колонках наиболее респектабельных журналов. Ибо двор, по крайней мере во времена Елизаветы, был средоточием, привлекавшим к себе всех лиц, занимавших достойное положение или имевших неудовлетворенные амбиции. Там были не только представители исторических семей, Толботы[7], Невиллы[8] и Говарды[9], но и все «нувориши», которые стали характерной чертой как шестнадцатого, так и двадцатого века — Дадли[10], Сесилы[11], Спенсеры[12], Крейвены[13] и Верни[14], аккуратно экипированные внушительными гербами и чудесными родословными. Снобизм и хвастовство были безудержными, и никоим образом не было легче привлечь внимание, нежели экстравагантностью в одежде. Англичане, мужчины даже в большей степени, чем женщины, славились тем, что следили за каждым новомодным веянием: «Иногда мы следуем моде французов. Иногда в моде испанское. Вскоре после того, как испанская мода начинает сходить на нет, мы начинаем следовать итальянской моде. Через несколько дней после этого мы устаем от всех мод христианского мира и начинаем перенимать моду турок и сарацин». Так что художник, если он может быть удостоен этого титула, времен Генриха VIII, изображая людей всех других народов в соответствующих костюмах, нарисовал англичанина, стоящего обнаженным с куском ткани и ножницами, неспособным решить, как раскроить свою одежду.
Men Proteus-like resemble every shape,
And like Camelions every colour faine.
Bedawbed with gold like Apuleius Asse
Some princk and pranck it: others, more precise,
Full trick and trim tir’d in the looking-glasse,
With strange apparell doe themselves disguise.
Some covet winged sleeves like Mercurie,
Others, round hose much like to Fortune’s wheele
(Noting thereby their owne unconstancie),
Some weare short cloakes, some cloakes that reach
their heele.
Люди, подобные Протею, принимают разные формы,
И, словно хамелеон, принимают разные цвета.
Усыпанные золотом, как осел Апулея,
Они все шутят и шутят,
Все их трюки отражаются в зеркалах,
Маскируются при помощи сложных одеяний.
Одни требуют крылатых рукавов, как у Меркурия,
Иные — круглых, как колесо Фортуны
(Постоянно подчеркивая свое непостоянство),
Одни носят короткие одежды, другие — до пят.
На Поле золотой парчи дворяне буквально носили свои поместья на себе. Елизаветинские денди надевали бриджи «глубокие, как середина зимы», и такие дорогие, что они «выходили на тысячу акров», «трехслойные и четырехслойные кружевные воротники», такие огромные, что походили на «колеса дьявольской колесницы гордыни» и были в целом «такой странной и расточительной формой одежды, что стоили более чем двухлетняя арендная плата». Проповедники, сатирики и драматурги злословили и издевались, принимались законы о роскоши, регулирующие костюм, но проповеди, эпиграммы и законы были напрасны, «все стремились от лучшего к худшему, от гордости к пышности, от пестрого шелка к яркому блестящему золоту».
А на другом конце социальной лестницы стояли толпы нищих, голодных и полуголых: «ибо, несмотря на то, что они никогда не бывают такими бессильными, слепыми, хромыми, больными, старыми или престарелыми, как хотят показаться, они все же вынуждены ходить по стране с места на место, чтобы искать утешение у дверей каждого человека. Они сбиваются в такие полчища, такие стаи, в такой рой, и бредут так, что вы не можете идти коротким путем, и вы всегда увидите множество их у каждой двери, на каждом переулке и в каждой бедной пещере». Из учебников истории известно, что этот поток нищенства был вызван роспуском монастырей, этому немало способствовало то, что местные монастыри с их ежедневной раздачей остатков пищи действовали как центр притяжения для тех, кто не мог или не хотел зарабатывать на жизнь, а их закрытие сподвигло людей искать пропитание в других местах… Более того, одним из недостатков Реформации было то, что бедность стала считаться преступлением, помощь бедным и голодным перестала быть одним из семи актов милосердия, предписанных всем христианам, и этих несчастных преследовали от столба к столбу, от города к городу. Жестокие акты, угрожавшие им кнутом, рабством, увечьями и смертью, не уменьшили их число и только сделали их еще более несчастными, а «крепких нищих»[15] еще более отчаянными.
Этот последний класс крепких нищих набирался отчасти из числа рабочих, разорившихся или вытесненных огораживаниями общинных земель и превращением пахотных угодий в пастбища (чего мы еще коснемся в другом месте), но еще более из числа солдат, уволившихся и остававшихся без работы в конце каждой из многих коротких кампаний того периода. «Неужели мы не замечаем, что в конце войн обычно больше грабят, больше убивают, чем во время них, и тем, кто стоит на большой дороге и просит милостыню, вы так боитесь отказать в ней, а они отнимают у вас ее? И вы имеете больше оснований бояться их силы, нежели сожалеть об их нуждах?… Рабочие остаются дома, и бродяги слоняются по улицам, прячутся в пивных, бродят по шоссе, доблестные нищие гуляют по городам, и хотя они жалуются на нужду, но никогда больше не станут трудиться». Они образовали регулярную общину со своим «каноническим» языком и собственными социальными классами, во главе которой стояли «хвастун» и «честный человек», грабившие не только честных людей, но и преступников низших разрядов, «паллиардов[16] или клаппердогенов[17], Людей Авраама[18], мнимых эпилептиков, «лудильщиков» и конокрадов, коробейников и лжемонахов» и их женские аналоги: уличные торговки, мошенницы и воровки — о деяниях
