него тянулся узкий коридор с ковровой дорожкой, по обе стороны которого располагались двери в небольшие офисы – стеклянные боксы с матовыми перегородками. Все здесь выглядело ультрасовременно и до отстраненности холодно. Мэннинг казался здесь чужим.
Дверь в его кабинет находилась в самом конце коридора. Подходя к ней, он бросил взгляд на пол – и презрительно поджал губы. Мраморный бюст Роберта Браунинга – единственное украшение его кабинета – служил дверным упором, удерживая створку приоткрытой.
Мэннинг, человек, чья ярость проявлялась исключительно в безупречно вежливой сдержанности, легко перешагнул через бюст и с той же подчеркнутой холодностью прикрыл за собой дверь.
– Здравствуй, папа! – раздался голос его младшей дочери – звонкий, но слегка дрожащий.
– Добрый день, сэр, – произнес мистер Хантингтон Дэвис-младший.
Напряженность, царившая в комнате, возникла не с приходом Мэннинга – она была здесь и до него. Но теперь с каждой секундой становилась все ощутимее.
Просторный квадратный кабинет располагался в углу здания, и, хотя в каждой его стене было по окну, из-за опущенных жалюзи в комнате царил полумрак. Мрачная серая мебель, включая массивный диван, выглядела так же аскетично, как блеклый ковер на полу и фотографии в металлических рамках, посвященные школе. Пока Мэннинг неторопливо вешал шляпу и усаживался за свой огромный письменный стол у окна, в кабинете стояла напряженная тишина.
– Папа! – наконец выпалила Джин Мэннинг, не в силах больше сдерживаться.
– Да, дорогая?
– Я хочу спросить тебя. И ты должен мне ответить. Пожалуйста!
– Разумеется, дорогая, – кивнул ее отец, ни разу не удостоив взглядом молодого Дэвиса.
Джин было всего двадцать один, и она была явно расстроена. Она сидела на диване в белом шелковом платье, поджав под себя одну ногу. Хотя Джин была очень хорошенькой – с золотистыми волосами до плеч, уложенными в прическу «паж», – в ней не было той однотипной, безликой красоты, из-за которой многие девушки в наши дни кажутся словно сошедшими со страниц одного и того же глянцевого журнала – прямиком на Пятую авеню.
Джин почти не нуждалась в косметике – возможно, благодаря легкому, но все же заметному загару. Ее голубые глаза смотрели прямо и открыто, хотя в этом взгляде и ощущалась какая-то детская наивность. Заданный ею вопрос человеку постарше наверняка показался бы неуместным.
– Это правда – то, что говорят? – звенящим голосом спросила она. – Что ты… завел шашни с этой ужасной женщиной?
На мгновение Фредерик Мэннинг растерялся.
Посторонний наблюдатель отметил бы: этот вопрос – именно этот – по-настоящему поразил его. Непонятное выражение мелькнуло в его глазах, челюсть напряглась, ноздри раздулись.
– Не считая, – холодно начал он, – выражения «завел шашни», которое я не одобряю, и эпитета «ужасная», который не соответствует действительности…
– О прекрати! – взмолилась Джин и стукнула кулачком по подлокотнику дивана.
– Прекратить что?
– Ты прекрасно понимаешь, о чем я! – Она передернулась, словно по ее голой руке пробежал паук. – Ты… ты ведь ее содержишь?
– Разумеется. Я считаю это уместным в данном случае. Надеюсь, ты не шокирована?
– Нет! Конечно нет! – горячо ответила Джин. Само предположение, что ее можно чем-то шокировать, показалось ей оскорбительным – хотя на самом деле это было не так уж сложно. – Просто… прости, папа, но это выглядит… неприлично. Для человека твоего возраста…
– Ты и правда считаешь меня настолько пожилым, дорогая? – мягко улыбнулся Мэннинг.
– Дело не только в этом! Есть еще… ну… мама!
Мэннинг пробарабанил пальцами по столу.
– Твоя мать, – холодно произнес он, – умерла восемнадцать лет назад. Ты вообще помнишь ее?
– Нет… не помню. Но…
Романтичная Джин, с трудом сдерживая слезы, не замечала, что лицо ее отца стало таким же бледным, как и ее собственное.
– Но ты, – упрямо продолжала Джин, – ты всегда говорил, что боготворил ее. Что души в ней не чаял. – Ее взгляд скользнул по мраморному бюсту у двери. – Что относился к ней, как Роберт Браунинг к Элизабет Баррет, – даже после ее смерти.
Мэннинг прикрыл глаза.
– Джин, – процедил он, – будь добра, не говори «вроде», когда имеешь в виду «как». Это отвратительно.
– Папа! – в отчаянии вскрикнула Джин. – Какая разница, как я это скажу?
Лицо Мэннинга вспыхнуло.
– Ты говоришь, дорогая, на языке Эмерсона и Линкольна, Эдгара По и Натаниэля Готорна. Не унижай его.
– Ох, папа… ты отстал от жизни лет на сто!
– Зато, похоже, чересчур современен, когда речь заходит о мисс Стэнли, не так ли?
– Эта женщина… – вскинулась Джин, но запнулась, безуспешно пытаясь изобразить цинизм и усталость от жизни так, как это умела ее двадцатичетырехлетняя сестра Кристал. – Ох… думаю, и в старину хватало шлюх. – Голос ее дрогнул. – Но ты! Повторяю, папа: ты отстал от жизни на сто лет! Наверное, поэтому твоя школа…
Она резко умолкла, на этот раз уже по другой причине.
– Что там насчет школы? – насторожился Мэннинг. На его висках вздулись синие жилки.
Он уловил, как взгляд дочери скользнул по пухлому черному портфелю, лежавшему на столе, и неспешно убрал его в правый ящик.
– Что с моей школой? – повторил он более жестким тоном.
Джин обернулась в поисках поддержки.
– Дэйв… – жалобно позвала она.
Мистер Хантингтон Дэвис-младший, все это время сидевший в кресле в дальнем углу, прочистил горло и встал.
Из-за опущенных жалюзи кабинет утопал в полумраке, и лица на расстоянии уже теряли четкость, но даже в этом освещении нельзя было не заметить уверенности, с которой держался молодой человек – новоиспеченный партнер старинной брокерской фирмы «Дэвис, Уилмот и Дэвис», принадлежавшей его отцу. В свои тридцать он хорошо знал себе цену. Он подошел к столу Мэннинга, и его безупречно уложенные черные волосы заискрились в узком солнечном луче.
– Могу я сказать пару слов, сэр? – благодушно осведомился он.
– Вне всякого сомнения, – кивнул Мэннинг и посмотрел на него с тем же безразличием, с каким мог бы окинуть взглядом пустой холст.
Улыбка мелькнула на лице Дэвиса. Он был высок и хорошо сложен – к радости своего портного – и питал неподдельную страсть к физическим упражнениям, что Мэннинг, мягко говоря, не одобрял. От солнца кожа молодого человека приобрела бронзовый оттенок, как у индейца, и серые глаза на загорелом лице казались почти бесцветными.
Он непринужденно оперся кулаком о край стола.
– Интересно, мистер Мэннинг, – протянул Дэвис, – о чем вы сейчас думаете?
– Пытаюсь понять, – задумчиво ответил Мэннинг, соединяя кончики пальцев, – почему мы с вами испытываем столь откровенную неприязнь друг к другу.
– Папа! – всплеснула руками Джин.
Дэвис улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами.
– Это несправедливо, мистер Мэннинг, – произнес он серьезно. – И точно не про меня. Вы тоже не можете относиться ко мне плохо.
– Почему вы так в этом уверены?
Не отрывая взгляда от вальяжной фигуры за столом, Дэвис протянул руку к Джин. Та поднялась с дивана и торопливо сжала его ладонь.
– Вот видите, – улыбнулся он, с иронией наморщив лоб. – Вы ведь не возражаете против нашей свадьбы, верно? Вы дали свое согласие, не сказав ни слова поперек.
– Я редко спорю, – заметил Мэннинг. – Это избавляет от лишней суеты. Сестра Джин уже трижды побывала замужем.
– Послушайте, сэр! – воскликнул Дэвис. В его голосе, обычно самоуверенном, прозвучали умоляющие нотки. – Мы с Джин женимся в августе. Это уже становится семейным
