шестого пути.
Однако старик так и не появился.
Сай Нортон, стоявший у справочного бюро с сигаретой в руке, озирался по сторонам, вглядываясь в немногочисленную толпу.
Восемнадцать лет назад, когда его отправили в Лондон в качестве корреспондента «Эха», он оказался в числе редких трезвомыслящих американцев, которых не привел в восторг собор Святого Павла. Тогда он язвительно написал, что лондонский кафедральный собор подозрительно напоминает нью-йоркский Центральный вокзал – только с акром откидных сидений.
Он вспоминал об этом под гулкое шарканье сотен ног в главном зале верхнего этажа. Столько воспоминаний – и сладких, и горьких – промелькнуло в голове. Но одно, неотступное, вновь и вновь возвращалось: девичье лицо…
– Сэр Генри Мерривейл! Сэр Генри Мерривейл! Пожалуйста, подойдите в кабинет начальника станции, верхний этаж, у тридцать шестого пути! – Громкоговоритель снова прокричал объявление, и оно растворилось в людском гуле.
Сай Нортон, облаченный в поношенный серый фланелевый костюм, купленный еще до войны, и темно-синий галстук, свободно висевший поверх двубортного пиджака, мало походил на кого-то, кого можно было бы легко классифицировать. Он был добродушным по природе и не стыдился этого. В его внешности – длинное лицо с насмешливой, почти сардонической улыбкой, светлая шевелюра, густая и непослушная, – еще оставалось что-то юношеское. Но возраст давал о себе знать: ему перевалило за сорок, и годы не прошли бесследно.
Тем не менее, как бы ни трепала его жизнь, он сохранил живость духа и тот самый юношеский задор. Даже когда несколько недель назад его вежливо выдворили с работы, он воспринял это с философским спокойствием.
«Кажется, – сообщили из Нью-Йорка по телеграфу, – он утратил способность освещать события с американской точки зрения».
«И кто, черт побери, – думал Сай Нортон, – за все эти годы не утратил бы американскую точку зрения?» Может, он и вправду стал смотреть на вещи слишком широко – через призму слишком разных стран и культур? Или наоборот – наконец подобрался к настоящей журналистике, в отличие от поспешных политизированных поделок, которые писал раньше. Или… скорее всего…
– Мистер! – Хриплый голос перекрыл шум вокзала и ударил прямо в ухо. – Мистер!
Перед ним резко затормозил чумазый мальчишка лет двенадцати – тот самый, которого Сай завербовал в качестве «агента» за пару монет и льстивое обещание работы как у самого Дика Трэйси[5].
– Его здесь нет, – не успев отдышаться, сообщил мальчишка и с заговорщическим видом оглянулся по сторонам. – Его вызывали уже пять раз, и теперь больше не будут. Он так и не пришел!
У Сая Нортона екнуло сердце.
– Плохо, – пробормотал он. – Я был уверен, что он обязательно появится. Очень на это рассчитывал.
– Это почему?
– Он не смог бы устоять перед громкоговорителем. Услышав объявление, он наверняка заявился бы в радиорубку. Хотя бы для того, чтобы самолично обратиться ко всему вокзалу.
– Блин! – выдохнул мальчишка, потрясенный величием этой мысли. – Откуда вы знаете?
– Потому что, – признался Сай, – мне и самому всегда этого хотелось. Только вот смелости не хватало. Понимаешь, никто бы, конечно, не дал ему продекламировать лимерик[6] о девушке из Мадраса. Но он бы все равно попытался.
– Мистер, надо его найти!
Взгляд Сая метнулся к светящимся часам над справочным бюро. Было без двадцати пяти четыре.
– Если он не услышал объявление, – задумчиво произнес журналист, – значит либо уже покинул вокзал, либо застрял в одном из этих магазинчиков в галереях. Скорее всего, в книжном…
– Да их тут целая куча! – воскликнул мальчишка. – Пошли!
Махнув рукой, он сорвался с места и понесся в сторону Вандербилт-авеню. Сай Нортон, радуясь, что за последние пятнадцать лет не прибавил ни фунта, бросился за ним.
Ярко освещенные галереи ломились от многоцветного изобилия товаров и ошеломили бы любого лондонца – так же как сейчас ошеломили Сая. Их шаги по мраморному полу гулко отдавались под высокими сводами, пока наконец мальчишка не развернулся у последней галереи и не указал вперед.
Там, чуть левее остальных, прятался еще один маленький книжный магазинчик издательства «Даблдэй». Г. М. там не было, но Сай вгляделся в конец коридора – туда, где находились стеклянные двери метро, – и издал торжествующий вопль.
– Держи, – сказал он, вкладывая в ладонь мальчишки еще один доллар. – Мы это сделали, Дик! Мы его нашли!
И Сай ринулся сквозь одну из стеклянных дверей.
Его обдало теплым, затхлым, тяжелым дыханием подземки. Справа, за восемью турникетами, с новенькими перегородками уныло-зеленого цвета – их поставили, когда проезд подорожал до десяти центов, – начиналась кованая чугунная лестница, ведущая вниз, к поездам, бегавшим между Центральным вокзалом и Таймс-сквер.
Слева, у облицованной белой плиткой стены, притаилась будка обмена валюты с решетчатым окошком. На полу, аккурат между турникетами и будкой, стоял солидных размеров саквояж «Гладстон», потертый и весь оклеенный старыми дорожными этикетками. На саквояже, скрестив руки на груди, как Наполеон перед отплытием на Святую Елену, восседал сэр Генри Мерривейл.
Против него, упершись кулаками в бока, стоял полицейский.
Потом многие будут говорить: мол, вмешайся Сай Нортон сразу – все могло сложиться иначе. Но Сай и тогда, и позже знал, чтó ответить: «Коп был не при исполнении. Просто мотоциклист из патрульных – в кожаных штанах и всем прочем. И между прочим, в довольно приличном настроении».
Был. До встречи с Г. М.
– В чем дело, папаша? – бодро спросил он. – Деньги кончились?
Г. М. выпятил живот и, набычившись, глянул на него из-под огромных очков – от такого взгляда скисает молоко.
– Разумеется, деньги у меня есть, – огрызнулся он и, пошарив в карманах, высыпал на ладонь горсть мелочи. На подушечке одного пальца балансировала монета в десять центов, на другом – пятак. – Но вот уже пятьдесят лет, черт побери, – сказал он, вглядываясь попеременно то в одну монету, то в другую, – я не могу понять, почему маленькая дороже большой.
– Что?
– Не бери в голову, сынок. Просто размышляю.
Статный молодой полицейский, на котором форма сидела как влитая, подошел поближе, слегка прищурившись:
– Папаша, вы кто?
– Я старый человек, – ответил Г. М., ссыпал мелочь в карман и стукнул себя по груди. – И между прочим, зол. Я достаточно хорош… и достаточно зол.
– Нет, я к тому… Вы ведь вроде как англичанин?
– Что значит – «вроде как»? Я, черт побери, настоящий англичанин! – взорвался Г. М.
– Но говорите вы как американец. – Полисмен нахмурился, будто вдруг подцепил какую-то мысль на крючок. – Постойте-ка… Вы говорите точь-в-точь как Уинстон Черчилль! Точно. Он ведь тоже говорит как американец. Я слышал его по радио. Хотя, признаться, – неосторожно добавил он, – в каком-то смысле он и есть американец.
Лицо Г. М. налилось кровью.
– Послушайте, папаша, – полицейский продолжал почти ласково, – чего вы расселись на чемодане? И что вас так разозлило?
Ценой нечеловеческих усилий Г. М. удалось взять себя в руки. Первые звуки, сорвавшиеся с его губ, напоминали хриплое карканье со дна старого погреба, но это длилось недолго. Он выпрямился, надулся и приобрел довольно устрашающий вид.
– Я хочу сделать заявление, сынок, – торжественно объявил он.
– О’кей, валяйте.
– Я хочу заявить, – сказал Г. М., поднимая палец, – что ваше метро – которое, по-хорошему, следовало бы называть
