и придешь. Там еще одна калитка – для двора.
Тогда Флинт и с Нинкой познакомился. Дородная деревенская девка, платок набекрень, а под платком тугая русая коса вокруг головы. Щеки румяные, глаза большие. Родинка на правой щеке. И все время хохочет. Над городским студентом подшутить – милое дело. Худой, хилый, да еще и очкарик. Это вам не брутальный деревенский мужик.
– Пойдем, покажу тебе кое-что, как обещал, – сказал Митяй уже после того, как Нинка устроила ему скандал по поводу шкалика. Поскандалила, успокоилась и посадила гостя за стол. Разговор по-настоящему пошел после того, как выпили «за щи» с Митяем по стакану ядреного деревенского самогона. Шкалик, купленный в магазине, так и остался непочатым, потому что Нинка достала из своих запасов бутыль первача, которую специально для гостей и хранила. Митяй тащил его за руку, а Нинка то и дело спрашивала о всякой ерунде. «А почем у вас это, а за сколько отдадут то?» «А правда, говорят, что у него жена есть? Или врут?» «А она себе операцию сделала или правда такая молодая?» Флинт по части светских новостей был совсем не специалист, поэтому больше улыбался и отвечал невпопад. Так бы и хохотали они с Нинкой под ее первач, если бы Митяй не вскрикнул грубо: «Прекрати, баба!» Нинка обиделась и ушла мыть посуду. А Митяй шатающейся походкой повел Флинта к сараю «показывать силу».
В сарае было темно. В воздухе разносился запах сухих трав, смешанный с чуть слышным запахом навоза.
– Ты не думай, у нас здесь скотины нет, чисто все, – сказал Митяй, заметив, как Флинт прищурился от непривычной обстановки.
– Да не, я это, – не нашелся сразу Флинт. – Травой пахнет. Как на лугу.
– А это я, брат, с травой колдую. От деда научился. Потом покажу, на притолоке у меня целая аптека сушится. А пока – вот.
Митяй смахнул охапку сена в углу, под ней обнаружилась дверца в погреб. Со скрипом хозяин поднял дверцу, присел, пошарил рукой в темноте. Кряхтя, достал сверток. В большом куске серой мешковины лежало что-то тяжелое. Митяй ловко поддел сверток и аккуратно положил перед Флинтом.
– Вот! Силушка наша. Дед говорит, что всю деревню бережет.
– Это что? – спросил Флинт и попытался развернуть хламиду.
– Не трожь! – вскрикнул Митяй. – Я сам.
В хламиду завернуто что-то увесистое, но небольшое, размером с книжку. Флинт даже подумал сначала, что это книга и есть. Но хранить библиотеку в погребе, в хлеву было странно. Митяй аккуратно разворачивал тряпку. Из-под серой хламиды показалась темная доска. На доске едва заметно в темноте проступило лицо.
– Картина, что ли? – осторожно спросил Флинт.
– Сам ты картина, – сказал Митяй шепотом. – Святой образ это.
Флинта тогда будто молния прошибла. Непонятно отчего он такие чувства испытал. Видно, тронулись в горнем мире какие-то сферы, хотя сам он всегда к этому был равнодушен. Голова от тяжелого хмеля начала проясняться. Почти такую же икону на черной доске он видел в квартире бабушки, Марии Петровны, а отец однажды про ту икону сказал «наш образ». Бабушка в церковь ходила редко, а иконы стояли на полке в углу «по традиции». По крайней мере, она так сама говорила. А чтобы не привлекать внимания, закрывала их кремовыми занавесками в тон обоев ее старенькой квартиры. Флинт не помнил, чтобы в ней когда-то делали ремонт, однако квартира всегда выглядела опрятной и чистой. Теперь по воле обстоятельств он в ней хозяйничал.
– Ты чего застыл, как идол забугорный? – ткнул его в бок Митяй.
– Кто? – спросил Флинт, очнувшись, как ото сна.
– Да у нас, за селом, бугор есть в лесу. Там это чудище и стоит! – заржал Митяй. – Ты сейчас на него очень смахиваешь! Ну что, студент? Посмотрел? Давай теперь назад уберем нашу силушку! А то на нее тут много охотников, ходят чуть не каждый день.
– А чего это ты, Митяй, силой ее называешь? – спросил Флинт, окончательно вернувшись с небес на землю.
– Да я тут одну легенду для зевак придумал. Так, сказка… Но старики ее любят. Дескать, образ этот был найден перехожим монахом на запруде. Да был он не один, как сейчас, а двойной. Мол, Спас и Богородица с ним. И силу эта штука давала всем, какую хочешь. – Митяй начал заворачивать икону обратно в хламиду. – Монах, тот понятно, чего хотел: на небо скорее вознестись.
– Он же монах, – решил поддержать разговор Флинт.
– Так в том-то и дело. Монах на небо захотел – и вознесся, как только молитву сотворил. Наше село поэтому Вознесенским и называют. Хотя какое там село, деревня деревней! Ни храма, ни библиотеки!
– Уж больно тебе нужна библиотека-то! – попытался засмеяться Флинт.
– Была бы, так и была бы нужна! – обиженно сказал Митяй. – Не ты один ученый!
Хмель первача действовал на всех по-разному, видимо, по пьяному делу Митяй становился серьезным, порассуждать – для русского мужика святое.
– Так, значит, иконы-то было две, а у тебя одна? – спросил Флинт, возвращая Митяя к рассказу.
– В том-то и дело, что монах в молитве забылся, а Спаса в руках держал крепко. С ним и вознесся, говорят. Теперь он там со Спасом, на небесах, а Божья Матерь с нами. Понял, студент?
– Я-то понял, – сказал Флинт, когда они с Митяем снова сели за стол и Нинка выставила перед ними блюдо с капустными пирогами.
Потом была вечная история с «ты меня уважаешь» и «ты че, краев не видишь». Для Флинта эта внезапная попойка стала первым таким опытом. Он, конечно, бывало, выпивал с друзьями в общаге. Но чтобы заливать каждые пять минут, такого с ним еще не было. Митяй, заметив его колебания, успокоил:
– Не дрейфь, студент, у нас самогонка отличная! Берет крепко, но и отпускает быстро! Будешь как огурчик наутро!
Оставаться до утра в деревне Флинт не планировал. Но в подпитии каких только решений не примешь.
Пока Нинка шуровала с закуской, которая быстро заканчивалась на столе, Митяй рассказал все что мог. Что Степаныч опять задрал с ночными выходами на работу, что совхоз могли бы восстановить, если бы руководство с мозгами было, что кузницу забросили, а ведь эта кузница – самая крутая во всей округе, что сейчас и округи-то никакой нет, потому что все разъехались. И он бы, Митяй, уехал, если бы не хозяйство. Да и на хозяйство ему плевать: Нинка, баба-дура, сама бы со всем справилась…
– Мне другое мешает, понимаешь ты меня или нет?! – спрашивал Митяй Флинта, поднимая на него уже до краев налитые глаза. – Я ж человек от земли! От земли, понимаешь! Мне эти ваши городские выкрутасы не к душе.
