как и бывает в таких случаях, без особого приглашения.
Отец не сразу понял, что происходит с сыном. Бо́льшую часть времени он проводил на винограднике, а с сыном встречался только на ужине да на воскресной службе у отца Арсения. Чем старше он становился, тем меньше времени уделял сыну. Юджин напоминал ему о Елизавете, умершей быстро, словно сгоревшая лучина.
Жизнь посылала ему удар за ударом. Сначала в России, когда стало понятно, что возврата к старому не будет и, если не уехать, неминуемо дождешься от большевиков ареста и расстрела. Ему, офицеру императорской армии, никакого другого финала ждать не приходилось. Присягать Советам он не собирался: как честный офицер, Царю и Отечеству не изменял никогда.
Потом судьба ударила долгим отступлением на Восток. И ведь до последнего верили, что объединится разрозненная белая гвардия, что обрушит Советы и восстановит монархию. Ну где там! Россия трещала по швам, как старая рубаха. Каждый рвал свой лоскут, каждый хотел свой кусок власти. Понять друг друга уже не могли. Большевики умели держать удар. Опомнился штабс-капитан Пантелеев, только когда устраивал беременную Елизавету в тесном матросском кубрике на пароходе, следовавшем рейсом Шанхай – Кейптаун. К тому времени Петр Пантелеев, бывший офицер царской армии, ненавидел всех. Ах, как жестко стучало в висках от этого словечка «бывший». Знакомые полковые скитальцы горько убеждали себя, что «офицеры бывшими не бывают», но Пантелеев знал, что бывают. Знал! Кому нужно в далекой Африке его офицерство?! «Все кончено! Кончено!» – кричал он от злости сам себе на прогулочной палубе парохода, куда выходил из прокуренной кают-компании, чтобы отдохнуть от надоевших разговоров однополчан. И как в ящике Пандоры, в его душе, наполненной горестями и поражениями, на самом донышке томилась еще надежда на нечаянную радость, которая росла в животе Елизаветы. Сына штабс-капитан хотел давно, но он и предположить не мог, что родиться тому предстоит уже не в России. Даст Бог, в Россию вернется, если Бог на свете есть. Об этом думал штабс-капитан Петр Пантелеев, глядя на любимую жену, спящую на вещевых узлах их нехитрого багажа.
А теперь он смотрел на Юджина, незаметно из пухлого шалопая превратившегося в высокого красавца. И этот красавец, надежда и опора отца в старости, просил разрешения о помолвке с цветной гриква! Цветными здесь называли потомков шальных связей белых поселенцев и черных рабов. Отец был обескуражен.
– Мария очень хорошая, – твердо говорил Юджин. – Она из хорошей семьи. Ее отец – капитан.
– Знаю я этих капитанов, – кивал отец. – Они отродясь ни на чем, кроме утлых своих пирог, по воде не ходили!
– При чем здесь пироги, пап, не путай…
– Знаю, что ни при чем, – срывался отец. Он злился, нервно курил, но понимал, что аргументов для сына у него нет. Вырос сын. Он молча смотрел на него и видел глаза Елизаветы. Господи, ну почему, почему ты устроил все так?! Юджин, Жека… радость моя, сколько же мы с тобой живем вместе, без матери? Я же знаю каждую твою родинку! Мы делили с тобой каждую краюху хлеба. Я был уверен, что понимаю каждый твой вздох. А теперь? Что с тобой? Почему?!
Досада накрыла его с головой. Хотя в глубине души он понимал, что, запретив помолвку с гриква, ничего взамен предложить не сможет. Не такой судьбы он желал для сына. Но что поделаешь? Нет уже того Петербурга, который он хотел бы оставить ему в наследство. Нет уже той сказочной атмосферы, которая ждала его еще за несколько лет до рождения. Нет уже той России, которая уготована была детям. Так уж сложилась жизнь! Разве хотел сын, чтобы его тащили в Африку? Разве был ему предложен выбор?
– Что отец Арсений сказал? – угрюмо спросил он, уже сменив гнев на спокойный мужской тон.
– Не благословляет. – Юджин меньше всего хотел сейчас эмоций от отца.
– Ладно, поговорю с ним.
Петр Пантелеев лихорадочно перебирал в голове порядок действий. Как там устроено у этих черных? К кому первому идти с вопросами: к капитану или шаману их местному?
* * *
Но первым к «шаману» пришел Чака.
С тем, что буры захватили исконные земли, еще можно было смириться. Буры были своими, черных они не трогали. Но остальных белых Чака ненавидел. Гриквасы традиционно сохраняли нейтралитет в противостоянии сторон, но потомки зулусов жить рядом с врагами не собирались. У Чаки был и личный мотив. Мария из деревни гриква давно считалась первой красавицей округи. Чака пытался свататься, но барышня была гордой и за черного крестьянина выходить не собиралась. Она – дочь капитана, а он – оборванец. Пусть научится хорошим манерам.
Чака был сыном своего народа. А народ свято хранил завет вождя: «Врагу надо наносить такие удары, от которых он уже не сможет оправиться». Этот завет знал и колдун Сензангакона.
…Обряд заговора на смерть провели в полнолуние за оградой крааля[5]. Белые презрительно называли такие поселения местных племен «деревней». Но эти деревни у банту и зулусов устроены по-особенному: хижины стоят кольцом, а в центре – загоны для скота. Чака знал, что шаманские обряды «на смерть» стоят недешево, сколько коров придется отдать шаману? Но ненависть готова платить и сверх счета. К его удивлению, Сензангакона заявил, что цену назовет после, приказал, начиная с полуночи, бить в барабан в белом шатре. И не выходить из него до особого разрешения.
Обряд проходил в полной темноте. Чака избил пальцы в кровь, от старания у него закружилась голова. Он едва не свалился в обморок, но вдруг полог откинулся, на пороге шатра показался колдун с двумя кувшинами. В одном была кровь быка, в другом соленая вода. Чака должен выпить сначала кровь, потом воду. Кровь олицетворяла жизнь, а вода – смерть. Океанская соль раздражала желудок – Чаку вырвало только что выпитой кровью. Это и нужно было колдуну, он ловко подставил Чаке пустой кувшин. Выкрикнул еще пару заклинаний и вместе с кувшином растворился в темноте.
Юджина начало трясти еще с утра. К полудню он до того ослаб, что управляться с винным прессом в сарае уже не смог. Отец разрешил ему прилечь. За время жизни в Африке он насмотрелся всяких болезней: здесь их столько, что ни один справочник не опишет. Но к вечеру Юджину стало еще хуже. Его бросало то в жар, то в холод, он забывался во сне и кричал от боли, просыпаясь.
– Что же это деется-то? – недоумевала бабушка Матрена, которая хозяйствовала в доме Пантелеевых. – Что такое-то, мил человек? Где ж ты заразу подхватил?
Отец обеспокоенно читал надписи на пузырьках с микстурами, которые
