лакомством и он мог отвести душу, заедая патоку грубой ржаной лепешкой. Дед варил варенье на всю улицу. На его сладости ходили потом все соседи.
Прошло много лет, а Монжита за окном дедовского дома пела до сих пор, так же звонко, как и десять лет назад. Отчего-то напоминая деду и о его вдовстве, рана от которого уже затянулась на сердце грубым шрамом.
Дед давно уехал из города. По молодости он еще участвовал в политической жизни, собирался на конспиративных квартирах и шепотом обсуждал «черных полковников»[9]. Русские эмигранты всегда неоднозначно оценивали регулярные военные перевороты тех лет в Аргентине. Очень уж далеки были латиноамериканские реалии от того, что привыкли оценивать в монархистской газете «Наша страна»[10], последнем оплоте «русских ворчунов». Так называл их дед, когда Мигель пытался спрашивать его о прошлом исторической родины. Его знакомые «ворчуны» часто собирались вместе, в основном по воскресеньям, после церковной службы. Трапеза начиналась чаем, благодушно. Все поздравляли друг друга с причастием и разговаривали на нейтральные темы. Но неизменно разговор заканчивался политикой и крепким вином. Как было удержаться от острых тем людям, о которых родина давно забыла? А старики еще жили ей, обсуждали социализм и «красных» – там, а «хунту» и «черных полковников» – здесь. Снова поднимались разговоры о вечных русских скитальцах, о том, что нужно бежать. Только куда? Идеалы родины давно утонули в океанских волнах во время бесконечных бегов с континента на континент. Да и возраст был уже не тот, чтобы держаться за прошлое старческими жилистыми руками. Дед решил оставить эти бесплодные политические игры и участвовал в эмигрантских собраниях скорее по инерции, чтобы хоть где-то как-то общаться со своими. Чужбина она и есть чужбина, а хоть иногда какой-нибудь ворчун и поднимал пафосный тост «За веру, Царя и Отечество», деда это не смущало. Выпить за родину – святое дело! А какая уж там власть – советская или царская, – так ему уже все равно.
Иногда Мигель деда навещал. Философия старика ему нравилась. Тот сыпал прибаутками по случаю, и каждая попадала точно в ситуацию, которую Мигель переживал в свой момент времени. Совсем недавно он начал задумываться о своих корнях. История семьи была разрозненной и запутанной. Дед оставался неприступен и на каждый вопрос либо отшучивался, либо отмалчивался. Дома они говорили по-русски, «в людях» – по-испански, хотя у Мигеля давно уже сформировался особенный акцент, который любил передразнивать университетский друг Хавьер. С ним они учились в школе. Отец настоял, чтобы Мигель учился в обычной местной школе, потому что «мальчику здесь жить, а „Отче наш“ по-русски мы его и сами научим». Когда пришло время устраивать Мигеля в школу, отец со всеми в общине переругался. Но благословение духовника отца Стефана получил, а большего аргумента для принятия решения ему и не потребовалось.
– Hola, Pushkin! – Этот резкий голос Мигелю и в школе не нравился. Но в «Тортони» на Авенида-де-Майо, в атмосфере, где шум улицы смешивался с ароматным запахом колумбийского кофе, высокие нотки Хавьера уже не казались такими раздражающими. «Пушкиным» его звали в русской общине. Мигель выделялся из всех детей эмигрантов смуглой кожей и кучерявыми волосами. На Александра Сергеевича он, конечно, вовсе не был похож. Но от смешения кровей типаж его вполне походил на профиль великого поэта.
– Я тебе сто раз рассказывал, что хоть предки мои из Африки приехали, – Мигель сегодня был в добродушном настроении, – но к Пушкину отношения не имеют!
– Знаю, знаю, а твоя маман – дочь индейского вождя! Покахонтас! – По иронии судьбы мать Хавьера была русской, поэтому в поэтах-классиках русской литературы он разбирался, но индейскими легендами разных стран жонглировал без всякой оглядки.
Родители Мигеля перебрались в Буэнос-Айрес по приглашению дальних отцовских родственников. В Аргентине русских было гораздо больше, чем в Кейптауне, и перспективы жизни понятнее. Да и жить в Африке становилось уже невмоготу по разным причинам. Мать Мигеля была из рода буров: отец, голландский фермер, когда-то женился на местной черной красотке. Именно от бабушки и передалась смуглая кожа русскому внуку, хоть он и не видел ее никогда.
Видимо, это было какое-то семейное проклятье или знак особого счастья: все мужчины в семье женились на туземках, где бы они ни жили. Мигель все чаще задумывался над семейной историей. Наверное, это странно – жить жизнью одного народа внутри другого. Но он не знал иного образа жизни, а потому ему казались вполне естественными все отношения внутри общины, и рассказы деда, и безудержная аргентинская среда, и атмосфера, ставшая родной.
В крови Мигеля смешались страны и народы. Казалось, что битвы за землю и независимость, сражения за белую кость и русского царя отражались в его взрывном и одновременно мягком нраве. Он разговаривал и думал на разных языках. В семье мешали русские слова с африкаанс и испанским. В воскресной школе говорили на русском, молитвы учили на церковнославянском, а на улице с одноклассниками он выучился «аргентинскому уличному» и позволял себе употреблять «карахо»[11] через слово. Деду Петру это не нравилось. «Юджин, парня приструни!» – укорял он отца, и тот показывал Мигелю кулак с улыбкой на лице.
– Короче, я все узнал, – заговорщицки сказал Хавьер и, не смущаясь, отхлебнул кофе из чашки Мигеля. – Сначала надо добраться до Барилоче.
– Куда? – не понял Мигель.
– Сан-Карлос-де-Барилоче, индейцы в нем кишмя кишат, но тебе же не впервой с ними общаться! Так, дыра, небольшой городок у самых Анд, там соблазним пару красоток, они и отвезут нас на место! Нравится план?
– Неплохо! За две недели успеем?
– Успеем? Ты еще спрашиваешь? Мы отправляемся в логово страшного змея! И если дружище Науэлито не сожрет нас раньше, чем ты прочитаешь «Отче наш», тогда точно успеем!
Эту экспедицию они придумали почти полтора года назад, когда в бульварных газетах снова заговорили о таинственном чудовище на озере Науэль-Уапи[12]. Говорят, что этой байкой зазывали народ в Северную Патагонию еще в прошлом веке. Но кто ж туда поедет, в такую даль? Это вам не солнечный Байрес[13]. Это суровый край, с погодой там не очень.
А кроме того, там живут арауканы[14]. Им любой закон никогда не был писан. По-хорошему они никогда не подчинялись официальным властям. Страна арауканов была настоящая терра инкогнита. Кто и как там живет, в каких категориях индейцы оценивают жизнь, не знал никто. Ходили слухи, что президент Перон сумел договориться с вождями и даже открыл на их землях секретный центр[15], в котором разрабатывались новые источники энергии и тайное оружие. Дотошный Хавьер раскопал где-то «точную» информацию, что правительство пообещало индейцам долю в деле и
