свои права, а русские эмигранты еще не успели обосноваться. Родители были людьми по большей части интеллигентными, берегли свою хваленую интеллигентность как могли. Поклоны, этикет, реверансы. Детям приходилось отстаивать свои права с кулаками. Священник, отец Арсений, конечно, ругал мальчишек, регулярно собирал и внушал, что так нельзя, что у Бога нет ни иудея, ни эллина, а все они в Африке гости и наступит тот час, когда Божья справедливость восстановится, Суд свершится и они уедут домой, на родину предков. В Россию. Но пока заканчивался 1938 год, после переворота прошло двадцать лет, а в Советской России их никто не ждал.
С точки зрения отца, советская власть была настоящим отражением геенны огненной. Теперь уже известно, что сначала где-то на Урале расстреляли царя. Захватили дворянские гнезда. Разрушили армию и флот. Потомки полоумных пьяных матросов, солдат и крестьян теперь вершат суд и порядок. Интеллигенцию провозгласили дармоедами, крестьян сгоняют в колхозы, заставляя работать на чужой земле. Пообещали народу манну небесную. Только откуда она посыплется, не сказали.
У Юджина было три желания.
Первое – когда-нибудь все-таки посмотреть на Россию. Говорят, что на Рождество там снег. Чудно! Снег на Рождество! В Капстаде снег выпадал, но это все не то, что он видел на русских картинах в книгах у отца Арсения. Так, чтобы все вокруг было белым-бело! Это даже представить странно – все белое в черной стране! Юджин закрыл глаза и на минутку перенесся в необыкновенное видение. Вот потеха! Да здесь люди – и те черные! Солнце жарит так, что порой кажется, расплавятся камни. Если бы не океанские ветры со стороны мыса, здесь была бы выжженная земля. Кажется, Блока – про снег – отец любил цитировать:
Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер —
На всем божьем свете!
Завивает ветер
Белый снежок.
Под снежком – ледок.
Скользко, тяжко,
Всякий ходок
Скользит – ах, бедняжка!
Это Блок написал в восемнадцатом году. Наверное, то был последний год, когда отец взял в руки скрипку. Иногда он рассказывал о том времени в России. По большей части рассказы были грустными. Глаза его наполнялись слезами, голос начинал хрипеть. За все восемнадцать лет жизни Юджин ни разу не слышал какого-либо внятного финала его рассказов. Скрипку отец едва не продал еще в Шанхае, когда, чтобы не сойти с ума и заработать на хлеб, попробовал поиграть в ресторане. В тот вечер он пил очень много. Молодой русский офицер – изгнанник на чужбине – играет черт знает для кого! Поначалу признаться в том, что это нужно для выживания, он не мог. Сам себе не мог этого сказать, язык не поворачивался, мозг отказывался понимать происходящее. В вечерних ресторанах русских кварталов офицерское собрание клеймило Советы и поднимало тосты за скорейший крах большевиков. Крах не пришел. Даже наоборот, судя по редко приходившим новостям с севера, большевики процветали. А белая кость, благородные аристократы были вынуждены вместо изящных галстуков завязывать узлы, собирая скарб. Вместо лихих шашек сжимать от злости кулаки. Отец же сжимал деку скрипки, и вечерами она плакала душистыми гроздьями белых акаций. Когда родители перебирались из Шанхая в Кейптаун, Юджин перебирался вместе с ними. Очевидно, он в животе матери уже смирился с тяготами изгнания, приправленными солеными океанскими волнами. России он не видел никогда, но всегда ее чувствовал. В разговорах взрослых, когда те собирались по вечерам в их просторном доме. В молитвенных песнопениях отца Арсения. В иконах, которые скитальцы везли с собой из того самого заснеженного блоковского Петрограда. В русском языке, который для Юджина звучал таинственно и витиевато. Русский был для него родным по родителям, хотя в своей обычной жизни он легко говорил и на английском, и на французском, и даже на африкаанс. В его голове жила такая мешанина из слов, что он даже не задумывался, на каком языке говорил. Когда общаешься с людьми, главное – объясниться, и слова приходят сами собой. И только дома говорили исключительно на языке России.
Скрипку отец тоже сохранил. Удивительно, что за все эти годы скитаний она уцелела. Царапина на обечайке за повреждение не считалась. На пароходе подвыпивший матрос прижал тюк с вещами, уплотняя пассажирский багаж. Отец тогда вспылил: «Просил же поаккуратней!» – но матрос грубо дал отпор: «Не вы одни, Ваше Благородие, из России бежите! Всем уместиться нужно!» В прежние времена матросы с офицерами таким тоном не разговаривали. Отец смолчал, хотя мог бы отправить хама на перевоспитание на гауптвахту. Но правда была на стороне матроса.
В Капстаде русским пришлось держаться вместе. Голландцы, потомки буров, странным образом еще помнили заслуги русских авантюристов в их незавершенных войнах с британцами, поэтому русских изгнанников приютили, помогли как смогли. Осваиваться было трудно. Особенно Юджину с отцом. И с этими трудностями связано его второе желание. Увы, неосуществимое.
Ему было два года, когда мать умерла. Переезды, болезни, климат – чего-то из этого набора вынужденных переселенцев не выдержала ее душа. Она ушла тихо, взяв маленького Юджина за руку и произнеся его русское имя – Евгений. Он, конечно, не помнил, как это было. Что остается в памяти двухлетнего малыша? Где прячутся все эти яркие беззаботные воспоминания? В какой момент жизни они высветятся яркой вспышкой перед глазами, этого не знает никто. Няня Матрена рассказывала Юджину о тех, первых, нелегких годах их жизни в Капстаде. И как уходила мать, и как отец всю ночь в забытьи проплакал перед иконой Спаса, и как похоронили ее под православным крестом на протестантском кладбище.
Пожилая нянька стала ему матерью на оставшиеся годы. Кем она приходилась отцу, состояла ли с ним в родстве или заменила хозяйку дома, Юджин не задумывался до этого момента. А теперь стало интересно: кто она? Случайных людей в общине не было, это точно. Каждый приезжий прижимался к своим, как камни в стене. Если и были какие-то несогласия и трения, общими усилиями их быстро гасили. На чужбине не до конфликтов. Тем более что среди черных есть те, кто только и ждет раздоров среди колонистов.
Чем старше Юджин становился, тем чаще накатывала на него необъяснимая тоска по матери, которой не помнил. Не помнил, но знал. В этом сомневаться не приходилось. Он чувствовал связь с ней на уровне невидимых токов. Когда рассматривал пару уцелевших, пожелтевших от времени фотографий. На одной из них отец, бравый офицер, картинно стоит, преклонив одно колено перед прекрасной точеной барышней. Ему
