привез английский доктор, за ним спешно послали, как только стало понятно, что это не простуда. Юджин открывал стеклянные глаза и вскоре уже не мог сказать ни слова. Язык распух, а в голове словно колотили молотом. Бух-бух! Бух-бух! Пульс то ускорялся, как будто он пару верст бежал без остановки, то резко замедлялся, и тогда дышать становилось труднее.
Отец ничего не мог поделать. Он смотрел на угасающего сына, вытирал слезы и шептал «Господи, помоги!» уже в тысячный раз. Матрена меняла холодные повязки на лбу, как только у Юджина наступали периоды жара. Когда наступал озноб, наоборот, укрывала его получше ветхим верблюжьим одеялом, которое сберегла еще с шанхайских времен.
– Юджин, сынок… Жека… как же так? За что? – шептал штабс-капитан Пантелеев и от досады сжимал кулаки. Он вдруг резко осознал, что с уходом сына ему больше нечего делать на этой земле. Он готов был отдать жизнь прямо сейчас, сию же минуту, лишь бы сын выздоровел. Господи, что же делать?! Ничего не помогало.
За отцом Арсением послали, когда ближе к полуночи стало понятно, что от английских микстур Юджину только хуже. Дышал он тяжело, временами захлебываясь воздухом.
Старый священник был рассержен: почему не позвали раньше? Среди всех детей в общине Юджина он любил больше всех. Когда умерла Елизавета, младенца утешали всем миром и всем миром думали, как объяснить этой маленькой невинной душе, что жизнь постигать ему придется трудно, без матери и на чужбине. Ноша была вдвойне тяжелее, чем у других детей.
Отец Арсений окропил Юджина святой водой и прочитал молитву. А потом, оглянувшись на отца, тихо сказал:
– Петр, Спаса давай!
– Что, батюшка? – не понял отец.
– Образ Спаса сюда принеси, – сказал священник, не сводя глаз с Юджина. – Там в углу стоит. Ну-ка, возьми себя в руки, капитан! – вдруг резко скомандовал он.
Икону Спаса поставили рядом на табуретку. Матрена попыталась соорудить из полотенца киот, но отец Арсений, впервые за эту ночь устало вытерев пот со лба и улыбнувшись в усы, сказал: «Лишнее это».
Юджин за двое последующих суток проснулся всего один раз. Попросил воды, выпил несколько глотков и опять провалился в сон. Через два дня он проснулся, не понимая, что с ним было. Бледный, худой, но живой. Матрена только руками всплескивала, не давая ему встать с постели.
Отец все два дня просидел рядом, временами задремывал, но все же держал эту нелегкую вахту. Как часовой на посту, он охранял границы между добром и злом. Между светлым Спасом, который сопровождал его все дни изгнания из раздробленной России, и черным африканским колдуном Сензангакона, который в эти минуты корчился от боли в своем шатре.
Глава 3
Аргентина, Буэнос-Айрес, 1962 год
У деда за окном на старом дереве жила голосистая птица. В солнечные дни она тоскливо чирикала протяжную песню. Тири-ири-тиринь-ринь. Мигель еще в детстве прислушивался внимательно, все пытался разгадать, что она поет. А однажды даже смог ее разглядеть. Красивая! Как невеста в белом платье, только ободок по крыльям черный. Он тогда еще решил, что обязательно женится на Софии. Она, конечно, не из их общины, но зато в школу всегда приходит в белом платье, а для Мигеля тогда это было серьезным основанием.
– Монжита распелась! – говорил дед. – Видать, опять что-то старое вспомнила! Эх, вдовица-вдовушка, мы с тобой одной крови, хоть ты и птица, а я – человек. Но судьба-то у нас с тобой одинаковая!
Дед всегда вздыхал, когда Монжита-вдовушка заливалась на ветвях сухого дерева. Иногда он о чем-то задумывался и тихонько, как будто боялся потерять ноту, присвистывал в такт птичьему пению.
У деда был особый дар: он всегда мог рассказать Мигелю, о чем птицы поют.
– Слышишь, высоко берет? – говорил он. – Это дрозд подружку на прогулку зовет. А вот там переливается – прислушайся! Мухоловка добыче своей радуется. Сейчас, говорит, еще пару куплетиков прочирикаю и к птенцам пойду, обедом кормить.
От жаркого декабрьского солнца кожа у деда становилась бронзовой. На улице он проводил весь день. Повод для этого был очень важный: дед варил лимонное варенье, прямо во дворе, в большом чане. Вареные лимонные корки разносили по округе такой запах, что гаучо[6], которые в тени платанов пили крепкий мате[7], ощущали на языке кислый привкус.
Лимонное варенье дед варил в три захода. Садился перед большим медным тазом и полдня нарезал лимоны на дольки, методично и аккуратно выбирая из них зернышки. Тогда двор наполнялся мелодичным протяжным русским «э-эй, у-ухнем!». Дед пел старинную русскую песню на одной ноте, не торопясь, как будто за всем этим «ухнем» открывалась ему большая картина прежней жизни. Мигель иногда присаживался ближе и подпевал, хотя никогда и не слышал, как этот бурлацкий гимн поется на чистом русском языке. Но сама мелодия его завораживала. Можно было просто с сомкнутыми губами, одним горлом гудеть – и все равно получалось таинственно.
На второй день дед варил сироп. Это было настоящее действо. Сироп варился на летней кухне, в котле, который дед привез со всем своим скарбом из Кейптауна. По легенде, котел подарил ему черный африканский колдун, и дед любил рассказывать, что именно в этом котле тот варил чудесное снадобье, которое однажды спасло всю деревню от какой-то неведомой африканской болезни. Котел с тех пор считался священным, но дед очень дружил с вождем и потому получил в подарок этот артефакт.
– А чего ты удивляешься? – недоумевал дед, помешивая сироп длинным половником. – У них есть поверье, что священные вещи не должны без дела лежать. Мол, на то им благодать и дана, чтобы ее вокруг себя распространять! А когда он узнал, что я уезжаю, прямо расплакался, как ребенок. Возьми, говорит, брат, этот котел, пусть он святость распространяет на все земные континенты! Во как! Я сначала подумал, зачем мне кастрюлю эту на другой край Земли тащить? А поди ж ты! Пригодилась железяка! Кто бы мог подумать, что африканский вождь русскому казаку братом станет!
Мигель вился вокруг деда, как шмель. Уж больно ему хотелось скорее попробовать дедовского варенья. Но и на второй день неспешный процесс приготовления не заканчивался.
Назавтра дед торжественно заливал приготовленные вареные ломтики лимона сиропом и ставил их в погреб остывать в стеклянных банках. Только к вечеру третьего дня, когда в гости приходил старый гаучо Алехандро Гонсалес в широченных штанах и шляпе, только когда наливали они в глиняные стопки крепкой кашасы[8], только тогда перед Мигелем ставили плошку с золотистым сладким
