пожалел?
– Нет, где там! Обрадовался!
– Ладно, пойдём ко мне греться, ухажёр столичный! Не под влиянием твоих слов, а просто потому, что мы уже недалеко. Только смотри, не распускай руки. Спать будешь на полу!
– Никаких рук. Я буду касаться вас только губами, моя принцесса…
Патти закашлялась от смеха, не зная, что на такое ответить.
В этот момент Нику, оглянувшемуся напоследок, прежде чем свернуть в нужный переулок, и в самом деле показалось, что за ними кто-то идёт.
***
Дуайта всё это время ждали в конторе Алекса, и он появился там с таким видом, будто это опоздание совсем ничего не значит, поскольку оно совершенно оправданно. Подтверждая тем самым рассказ Тони, Дуайт сослался на то, что потерял много времени на освобождение из вагонного заточения. К тому же ему, как оказалось, требуется помощь в поисках пропавшего багажа. Вывалив на Алекса весь перечень проблем, Дуайт не преминул поиронизировать над собеседниками в своём излюбленном стиле:
– Доброе утро, мистер Сторджес. Надеюсь, что я не слишком обременяю вас, ведь в вашем распоряжении был почти весь день, а я занял ваше внимание лишь на несколько минут. Благодарю вас, погода просто удивительная. И всё же я чувствую себя крайне смущённым, ведь обо мне впервые и так неожиданно вспомнил совершенно незнакомый мне человек… Это я о сэре Олдридже сейчас. И, знаете, я бы не отказался от чашки чая. С имбирём, пожалуйста. О, не утруждайте себя, сахар я могу и сам положить.
Закончив свой вступительный монолог, Дуайт откинулся на спинку кресла и вытянул губы в трубочку. Сарказм постоянно прорывался в речи Дуайта сам по себе, непроизвольно, словно по привычке, и это озадачило Алекса, обычно избегавшего подобных словесных игр. Алекс сразу почувствовал в Дуайте вечно попадающего в истории персонажа, да ещё и разговаривающего тоном обиженного ребёнка. Но если откинуть ненужную шелуху, то перед ним сейчас сидел клиент, ожидающий от Алекса определённых действий. Пришлось пойти ему навстречу:
– Позвольте, мистер Оксли, предложить вам нашу помощь. – Дуайт носил фамилию матери с тех пор, как отец оставил её и ушёл к другой женщине. – Я попрошу своего коллегу Ральфа съездить с вами на вокзал, а потом снять для вас уютный номер в гостинице неподалёку от нас.
– Буду вам премного благодарен, – буркнул Дуайт. – Только учтите, что я здесь не только по прихоти моей родни, но ещё и по служебным делам. А значит, буду строить свой график, исходя из моих предпочтений.
Дуайт сделал ударение на слове «моих», но воспитанный Алекс счёл за благо промолчать в ответ, поднялся с места и пожал Дуайту руку с самой приветливой улыбкой, которая всё ещё не выглядела фальшивой. Самомнение Дуайта никак не могло задеть Алекса. Если бы он всегда рассчитывал только на покладистых клиентов, то быстро убедился бы в том, что юриспруденция – не его дело.
– Мы постараемся сделать всё, что в наших силах, чтобы ваша поездка стала незабываемой.
Снобизм Дуайта был своеобразной защитной реакцией на семейную историю, в соответствии с которой Фрэнк, его отец, считался самым нелюбимым из братьев, его не принимали в свои игры Джеральд и Ричард, Мэгги видела в нём главного зануду семьи, а мать Фрэнка почти позабыла о нём, когда появился на свет самый младший – Лесли. В какой-то момент Дуайт решил, что ему суждено унаследовать эту нелюбовь. Его больше ругали, чем других детей, и меньше хвалили. Когда он пожаловался матери, та объяснила этот феномен довольно просто: кому много дано, с того много и спросится. Дуайту повезло, ему достались особые способности, а за это его ли нужно хвалить? Скорее, Господа Бога. В похвале нуждаются слабые дети, которых она стимулирует. В итоге Дуайт научился не ждать награды со стороны, а хвалить себя внутри, из-за чего у него и развился снобизм, как реакция на несоответствие высоких стандартов, разработанных теми, кому «много дано», общепринятым нормам для тех, кому «дано не много».
Этого снобизма был лишён отец Дуайта, Фрэнсис Олдридж, тот самый «главный зануда семьи», посвятивший свою жизнь юриспруденции и доросший до должности судьи графства. Именно он поделился с Люсиль новостью о том, что Лесли, оправданный судом присяжных, собирается покинуть Англию. От него Дуайт унаследовал любовь к порядку и законности, но помножил её на обидчивость, в которой нельзя было упрекнуть его отца. Фрэнк предпочитал выбирать другие пути, если не мог изменить ситуацию.
В Кембридже психологию Дуайта сразу же раскусили и втянули его в кружок законодателей – творцов различных кодексов и хартий. Они там спорили до хрипоты. О, как не хватало Дуайту подобных диспутов после выпуска! Хотя, казалось бы, где ещё, как не в научном сообществе, процветать полемике? Но власть бюрократов проникла и туда.
Энни, укладывая вещи Дуайта в саквояж, положила туда же письмо, написанное ею в ночь перед отъездом, когда ей захотелось откровенно рассказать ему обо всём, что она чувствует и как изменились её ощущения в последнее время, а её жених уже спал. Раньше она молча выслушивала монологи Дуайта, даже иногда думала при этом о чём-то другом, но теперь в ней рос и рвался наружу ещё один голос – голос их будущего ребёнка. Энни просила своего «отважного Айка» беречь себя, больше думать о ней и о малыше и купить в столице что-нибудь для него – хотя бы чепчик. Своё полное нежности письмо Энни обмотала ленточкой и положила в карман пиджака, в котором Дуайт собирался пойти в архив.
Дуайта устроили в гостиницу, он подкрепился в ресторане, а вечером вернулся на вокзал. Всё прошло по плану – багаж нашли, Дуайт узнал свой саквояж сразу, но не выразил особой радости. Так и должно быть, чему же тут радоваться? Да и обида никуда не улетучилась. Кроме того, на вокзале находилось много чужих, странных людей, и Дуайт старался не замечать их. Он был поглощён мыслями о своей работе и, когда помощник Алекса попрощался с ним, почувствовал облегчение. Всю обратную дорогу до гостиницы он размышлял над проблемой, которая несколько затормозила работу его лаборатории. А о Тони он совсем не думал. Вернее, у него промелькнула одна мысль, как ему можно было бы отомстить, но он решил пока не торопиться. Месть ведь может и подождать. Это блюдо любит, когда его подают к столу холодным. Наконец, измученного за день Дуайта оставили в одиночестве, чтобы он смог заняться «своими» предпочтениями. Он, ещё так и не открыв своего дорожного саквояжа, взялся за трубку телефона, чтобы
