тёмном закутке – в одной руке пустая склянка. Ожоги яда на щеке и мысль: «Скорей бежать из замка!»
Кабак погрузился в тишину, а спустя несколько секунд со всех сторон раздались недовольные выкрики:
– Это чё было?
– Ни черта не понял…
Я с волнением смотрела на поэта, ожидая увидеть на его лице разочарование или обиду, но ему, казалось, было всё равно. Мужчина изящно спрыгнул со своей импровизированной сцены и уселся за один из столиков в другом конце зала.
«Странная поэзия для кабака, слишком литературная», – подумала я.
– Наконец-то Орден их снова прижмёт. А то обнаглели эти ведьмы!
Одной фразы, раздавшейся за соседним столом, хватило, чтобы я забыла о поэте.
– Ты вообще читал, что они делают? Убивают зверски, тела для каких-то своих ритуалов разделывают… – полная женщина лет пятидесяти, чьё лицо от выпитого покрывали красные пятна, говорила с почти засыпающим гондольером.
Гондольер, в отличие от своей собеседницы, выглядел довольно трезвым, но очень уставшим. Ему можно было дать не больше сорока лет, хотя тени под глазами делали лицо старше и угрюмее.
– Бернардо, ты вообще меня слушаешь?! – зашипела женщина.
– Ага, слушаю, Приска, слушаю. Ведьмы жрут младенцев… – пробормотал гондольер.
– Да при чём тут младенцы! Ведьмы – отродья хаоса, и Ордену надо было давно их всех пожечь, а не перемирие заключать. Будь проклят их Зимний Совет!
Женщина говорила о ведающих с такой злобой и ненавистью, что я невольно вспомнила прошлогоднюю встречу с докерами.
– Приска, чего ты от меня хочешь? Все уже говорят, что ведьмы в тех убийствах виноваты, но никто не спешит их сжигать, – тихо ответил гондольер.
– Вот именно! Народу надо подняться! Самим Ордену помочь! Я уже в пятом кабаке это говорю: скоро меня услышат, и зажгутся костры! – смеялась Приска.
А я… Я задала вопрос раньше, чем успела подумать о последствиях. Даже не так: раньше, чем вообще успела подумать.
– Вас обидел кто-то из ведающих?
Женщина удивлённо обернулась к мне и смерила оценивающим взглядом.
– Ещё чего, ragazza![19] Я с хаосом никогда не якшалась и не собираюсь.
Я задумчиво посмотрела на своё едва пригубленное вино.
– Хотите выпить? У меня что-то нет настроения.
Женщина подозрительно покосилась на бокал, но я уже увидела в её глазах одобрительный прищур.
– А чего это ты хочешь меня угостить?
– Просто так. Если я не пью, то зачем вину пропадать? А вы, может, меня разговором уважите.
– А ты мне нравишься, ragazza! – женщина схватила бокал, а её товарищ Бернардо пододвинул мой стул к их столу.
Гондольер на удивление тепло мне улыбался, как будто был искренне рад возможности больше не оставаться с Приской наедине.
– Ну, скажи-ка! Ведьмы – зло? – начала женщина, едва только я пересела к ним.
– А люди – зло? – тихо спросила я.
– Э-э-э, чего?
– Ну, вы же сказали, что тех, кто совершает убийства, надо сжигать. Сколько тут, в Венеции, за год случилось убийств? Не только ведьминских. Всех.
Гондольер Бернардо почесал сальную голову.
– Точно не скажу, но навскидку штук сорок.
– Ты откуда знаешь? – буркнула на него Приска.
– Поплавай на гондоле с моё – не такое услышишь, – пожал он плечами.
– Сорок убийств… – кивнула я. – Вы говорили, что газеты пишут об убийствах, совершённых ведающими. Сколько из них произошло по их вине?
– Я читал о трёх случаях, – сказал Бернардо.
– Я о пяти! Пяти, представляете! – взвизгнула Приска.
– Пусть будет пять, – вежливо кивнула я. – Предположим, что пять убийств совершили ведающие.
– Что тут предполагать?! В газетах чёрным по белому было написано!
– Хорошо, пять убийств по вине ведающих, – не стала спорить я. – А остальные тридцать пять?
Приска и Бернардо задумались.
– Десять – это пьяные стычки в кабаках. Мы, гондольеры, о таком точно знаем, – сказал мужчина. – Ещё пара штук – отравления в домах богачей. Обычное для Венеции дело.
– О! А я слышала, что у нас маньяк новый завёлся: кажется, кто-то из докеров – остальные, наверное, его рук дело! – гадко захихикала Приска.
– Маньяк… Интересно. Пьяные стычки и отравления тоже. Виновных, по-вашему, тоже надо сжигать? – подводила я разговор к нужному итогу.
– Зачем? – женщина удивлённо захлопала глазами. – Их в тюрьму надо. В крайнем случае – повесить: преступники же.
– Вот и я о том же. Преступники бывают ведающими, а бывают простыми людьми. Они могут быть богачами и бедняками, – улыбнулась я. – Но из-за нескольких убийц вы ведь не начинаете ненавидеть весь род человеческий.
– Ничего ты не понимаешь! – Приска залпом допила моё вино и ушла к стойке.
Гондольер остался сидеть рядом со мной, задумчиво глядя куда-то в стену.
«Бесполезно, – думала я. – Люди боятся того, чего не понимают. Так всегда было и всегда будет». Когда я собиралась встать, меня остановил голос Бернардо.
– Нет.
– Простите?
– Никто не ненавидит род человеческий из-за того, что какие-то stronzo[20] совершают преступления, – тихо сказал мужчина. – Да и ведьм… э-э-э… ведающих ненавидеть всех неправильно.
– Надеюсь, многие люди похожи на вас, синьор, – благодарно улыбнулась я.
Бернардо тоже растянул губы в усталой, но вполне приятной улыбке.
В этот момент у стойки раздался звон бьющейся посуды.
– Ты как мою жену назвал?! А ну, иди сюда! – закричал невысокий мужчина на своего собутыльника, вдвое выше него.
В мгновение ока и так неспокойное место превратилось в месиво из пьяных, дерущихся тел.
Бернардо вскочил на ноги.
– Уходите, синьорина. Это надолго.
Гондольер бросился в гущу драки, пытаясь остановить хоть кого-то, но его усилия были безуспешны. Я заозиралась, ища путь к отступлению, но выход был заблокирован основной гущей борьбы.
– Следуйте за мной, здесь есть задняя дверь.
Появившийся передо мной уже знакомый поэт указал на относительно свободное пространство за стойкой кабатчика: там действительно виднелась дверь.
Драка подбиралась ближе: в стену за моей головой прилетела пивная кружка, вдребезги разбившаяся от удара. Я пригнулась, сдерживаясь от того, чтобы применить магию.
– Уходим, синьорина, – поэт уже настойчивее указал на дверь. – Такие драки не заканчиваются быстро.
Поняв, что другого выбора не было, я неуверенно последовала за мужчиной. Тот отталкивал с пути пьяниц и всячески ограждал меня от драки.
– Вы только не магичьте, синьорина, тут и без этого неспокойно, – вполголоса посоветовал поэт.
– Как вы догадались? – пробормотала я.
– Тут кроме слова «ведьма» других названий таким, как вы, не знают. А вы мало того что ведающих упоминали, так ещё и защищали их. Вот я и предположил.
В этот момент я почувствовала себя последней дурой. Мне казалось, что я элегантно пыталась вывести Приску и Бернардо на гуманные рассуждения о ведающих, при этом не показывая своей заинтересованности. А
