шапки. Джонстон знает многих рыбаков, которые погибли, и ещё больше тех, кому чудом повезло. Это ждёт тебя в разгар шторма или в самый безоблачный летний день. Бац — команда смотрит в другую сторону, крючок поймал тебя, и ты уже на той глубине, где кормится меч-рыба.
В 1983 году друг Джонстона попал в осенний шторм на восьмидесятисемифутовом судне «Кэньон Эксплорер». Три циклона столкнулись у побережья и образовали один чудовищный шторм, который дул сто узлов полтора дня. Волны были такие, что другу Джонстона приходилось газовать, чтобы не съезжать по их склонам назад. Судно отнесло на шестьдесят миль назад — несмотря на полный ход вперёд, — потому что вся поверхность океана пришла в движение. В какой-то момент капитан глянул в окно и увидел надвигающуюся огромную волну. Эй, Чарли, погляди-ка! — крикнул он другому, который был внизу. Чарли бросился вверх по трапу, но не успел добежать до рубки; волна обрушилась на них — свинцовая, пенная — и вышибла окна рубки.
Этот шторм оказался особенно свирепым и разгромил остальной флот. Судну «Леди Элис» снесло рубку, один из команды остался парализованным на всю жизнь. «Тиффани Вэнс», которая буквально за неделю до этого передала наблюдателя Пельчарски на «Андреа Гейл», чуть не погибла вместе со своим парным судном «Раш». Два судна были в миле друг от друга, далеко на Фламандской шапке, и оба потеряли левые стабилизаторы. На «Тиффани Вэнс» стабилизатор висел на цепи, и без двухсот фунтов стали, тянувших её вниз, цепь стала бить по борту. Её нужно было обрезать; капитан Алекс Буэно разделся до нижнего белья, обвязался верёвкой и полез на палубу с газовым резаком. Воды через палубу шло столько, что резак никак не удавалось поджечь. Наконец он пережёг цепь, вернулся внутрь и стал ждать, когда судно утонет. «Мы даже не пытались вызвать береговую охрану — слишком далеко были, — говорит он. — Остаётся только надеяться на тех, кто рядом».
К несчастью, «Раш» была в ещё худшем положении, чем «Тиффани Вэнс». Её стабилизатор висел на тросе, а не на цепи, и оборванный трос намотался на гребной вал и заклинил винт. Судно потеряло ход и тут же развернулось лагом к волне — в «бортовую качку», как это называют. Судно лагом к волне может считать свою жизнь часами, а может и минутами. Капитан Уэйн Рашмор вышел на связь и сказал Буэно, что тонет и ему нужна помощь, но Буэно ответил, что сам тонет. Экипаж «Раш» снова вышел на палубу и, рискуя жизнью, сумел освободить трос от винта. Следующие несколько дней оба судна штормовали бок о бок; в какой-то момент выглянуло солнце, и Буэно заметил, что самые большие волны закрывают его рубку тенью. Они заслоняли солнце.
ПО ВСЕМ отзывам, рейс у Билли — отвратительный. После четырнадцати замётов в трюме всего около 20 000 фунтов рыбы, чего едва хватит на расходы, не говоря о том, чтобы оплатить шестерым месяц жизни. Когда Линда Гринло приходит на промысел, Билли говорит ей, что он сыт по горло и ему нужно ещё топливо, если они хотят хоть что-то заработать. Ярусники постоянно одалживают друг другу припасы в открытом море, но у Билли особая репутация — он доводит всё до предела. Линда выручает его не впервые. Два судна встречаются к югу от Фламандской шапки; Линда сбрасывает буксирный трос и шланг. Билли подходит носом к корме и крепит буксир; суда идут в связке — «Ханна Боден» тащит «Андреа Гейл», — пока топливо перекачивается в танки Билли. Манёвр опасный — с любым другим судном Боб Браун потребовал бы, чтобы Линда просто привязала бочки к поплавкам и сбросила за борт, — но суда одного хозяина — дело другое. Они готовы на всё, лишь бы получить преимущество перед остальным флотом. Когда перекачка закончена, Линда выбирает тросы, экипажи машут друг другу на прощание, и суда расходятся. Через полчаса они — лишь белые квадраты на экранах радаров. Но топливо — только начало проблем Билли.
Весь рейс барахлит льдогенератор. В нормальном режиме он должен выдавать три тонны льда в день, но компрессор неисправен и не справляется даже с половиной. День за днём качество рыбы падает; потеря всего пятидесяти центов на фунте означает минус $20 000 от стоимости улова. Компенсировать можно, только наловив больше рыбы, а это значит — торчать в море ещё дольше. Классическая задача на соотношение затрат и выгод, над которой рыбаки мучаются веками.
А ещё команда. Она звереет примерно с той же скоростью, с какой портится плохо замороженная рыба. К концу долгого рейса люди могут лезть в драку, прятать еду, травить новичков — вести себя, короче говоря, как заключённые, каковыми в некотором смысле и являются. Ходят истории о ярусниках, приходящих в порт с членами экипажа, прикованными к койкам или привязанными к форштагу мононитью. Это своего рода дарвинизм, который поддерживает на судах контингент крутых, задиристых мужиков, уже занявших своё место в иерархии. Билли ничего подобного на своём судне не допустил бы — экипаж более-менее дружит между собой, и он хочет, чтобы так оставалось, — но он знает, что нельзя запереть шестерых мужиков надолго без того, чтобы кто-нибудь не сорвался. Они в море три недели, и впереди ещё минимум две. Если от рейса что-то хотят спасти — нужно срочно ловить рыбу.
Билли продолжает переговариваться с другими капитанами, изучает карты температуры поверхности, анализирует водный столб доплером. Он ищет тот самый перепад температур, скопление планктона, скумбрии и кальмара. Пять хороших замётов — и рейс можно вытянуть. Он это знает. Лёд или не лёд, он не пойдёт домой, пока не поймает.
У БИЛЛИ ТАЙНА единственная отдельная каюта на «Андреа Гейл» — так положено капитану. На некоторых судах капитанская каюта — наверху, за рубкой, но у Билли — маленькая комнатка рядом с гальюном; по размеру — как спальное купе в поезде «Амтрак». Вещмешок с грязной одеждой и несколько фотографий на стене. На фотографиях — его две дочери, Эрика и Билли-Джо. Семь лет назад, когда родилась Билли-Джо, Билли остался дома присматривать за ней, а жена работала. Билли-Джо привыкла, что отец рядом, и тяжело переживала, когда он вернулся в море. Эрика родилась четырьмя годами позже и другого не знала; для неё отцы — это мужчины, которые уходят на недели и возвращаются, пропахшие рыбой.
Остальной экипаж ютится в тесной тёмной каюте напротив камбуза. Койки в ряд вдоль внутренней переборки и по
