следом твою и так далее. Я даю тебе срок – три дня. Чтобы был результат. Чтобы был хоть какой-то намек на подозреваемого. Хоть какое-то вменяемое объяснение этого безумия, которое можно отправить наверх. Три дня, Некрасов. – Подполковник растопырил соответствующее число пальцев. – Иначе будет другой срок… ну, ты понял. И это не три дня.
Некрасов непозволительно долго молчал, потом поднял голову, посмотрел Броницкому в глаза и сказал:
– Товарищ подполковник, увольте.
– Что? – Броницкий вздрогнул.
– Увольте меня. Прямо сейчас. По статье: за халатность, вредительство, саботаж – сами решите. Это неважно. Сяду – значит, сяду. Я не могу дать результат за три дня, потому что за три дня его не даст никто. Это не бандитская разборка, здесь что-то другое, и копать надо глубоко. А копать некому и некогда. Так что лучше сразу – незаменимых у нас нет. Так товарищ Сталин говорил.
Броницкий смотрел на него так, будто увидел привидение. Челюсти напряглись, скулы заплясали. Казалось, голова наполняется тротилом и сейчас взорвется. Но взрыва не последовало. Подполковник медленно, с трудом выдохнул, откинулся на спинку стула и провел ладонью по лицу.
– Герой, – проворчал он. – Ладно, не мели чушь… Не будем пороть горячку – а то такого натворим… Три дня – это для отчета. Хоть что-то за это время сделайте. Копай, как считаешь нужным, но чтобы я постоянно был в курсе. И чтобы… чтобы больше не было трупов. Особенно таких…
Некрасов кивнул: мол, слушаюсь, товарищ подполковник, больше никаких трупов, – и вышел за дверь, провожаемый тяжелым взглядом. Не было смысла объяснять товарищу подполковнику, что убийца свое дело еще не завершил…
Это было еще не безумие. Настоящее безумие началось в понедельник вечером. Отменялись выходные и личное время по окончании рабочего дня. Оперативники работали как каторжные. Восемь вечера – нормальное время для работы. Андрей учил Пантелея, как разбирать оперативные сводки и отсекать от них хлам. Светлана выпросила в местном архиве кипу документов и разбиралась в них, наслаждаясь ароматом пыли. Савелий Петрович украдкой поглядывал на часы: он-то здесь при чем?
Дверь открылась, и на пороге возник дежурный по отделу Симаков. Весь белый, губа подозрительно подрагивала.
– Там это… – потрясенно пробормотал он. – Головаш…
– Что Головаш? – не понял Некрасов.
– Головаш… – повторил дежурный. – Мертвый… Наш Головаш… – Он как-то незатейливо перешел на поэтический слог.
Некрасов не понял. Наш Головаш – это заместитель Броницкого по политико-воспитательной части майор Головаш Василий Иванович, убежденный борец за чистоту милицейских рядов. А он-то здесь при чем?
– В бане жена его нашла, – приоткрыл завесу тайны Симаков. – В обморок упала, а соседи нам позвонили…
Он захлопнул дверь и побежал дальше по коридору – сообщать трагическую новость. Закашлялся Савелий Петрович – теперь он занимал освободившуюся в отделе «вакансию туберкулезника».
– И что сидим? – мрачно проговорил Некрасов. – Ждем особого приглашения?
Горотдел гудел, сновали растерянные люди. Только из кабинета Броницкого проистекало загадочное молчание. Застрелился? – потянуло на мрачный казенный юмор. Новость действительно убивающая. Прибежал из столовой что-то еще жующий дядя Степа, кинулся заводить свой ГАЗ-67. Снова забарахлил недавно отремонтированный карбюратор. Дядя Степа глухо выражался: да это не козлик, а козел какой-то! Потом ворчал, пока ехали: ух, жизнь проклятущая! И ничего ведь с ней не поделаешь: люди рождаются, женятся, умирают…
Василий Иванович проживал не в бараке, как значительная часть горожан, а в добротном частном доме недалеко от центра. Дом каменный, одноэтажный, но с какой-то несуразной башенкой на крыше – так называемым мезонином. Участок окружал высокий кирпичный забор. Головаш имел право на эту толику благополучия – все же начальник средней руки. В районе было много зелени, она подступала к заборам, густела за оградами. Калитка, окрашенная в синий цвет, была распахнута – по участку уже бродили гости.
Рабочий день у Василия Ивановича был нормированный – его не касалась суета, вызванная известными событиями. Сделал свою работу – и свободен. Он ушел из горотдела в начале седьмого вечера и отправился домой. Решил помыться, затопил баню – дело, в принципе, законом не запрещенное…
В переулке перешептывались соседи. Как всегда, никто ничего не видел? Участок у семейства Головаш был сравнительно небольшой, но уютный. Лилии и розы в клумбах, грядки с садовой земляникой, в которых явственно чувствовалась женская рука; свежеокрашенная беседка. В глубине двора, почти у забора, стояла баня, срубленная из бревен, – чуть не обязательный атрибут руководителя средней руки. Полноватая супруга Мария Степановна сидела на крыльце и беззвучно плакала. На плечи ей набросили платок. Рядом сидела женщина, видимо соседка, что-то ей вполголоса говорила, гладила по спине. Мария Степановна хотела подняться, но не смогла, ноги подкосились. Соседка подхватила ее, усадила обратно. Мария Степановна безучастно смотрела в одну точку. Слезы текли по щекам. Ей было около пятидесяти – и выглядела она на столько же. А сегодня еще десяток лет накинула.
Соседка тихо удалилась. Мария Степановна подняла голову, в глазах ее блестели слезы.
Она рассказывала срывающимся голосом: день как день, вечер как вечер. Василий Иванович вернулся с работы в седьмом часу вечера, посетовал, что на работе жуткая запарка, но его это, слава богу, не касается. Задумался вслух: а не сбегать ли в баньку? В выходные не удалось, так хоть сегодня. Почему бы нет – понедельник – день тяжелый. Часок попарится, а потом поужинают, если Мария Степановна что-нибудь приготовит. Да она постоянно готовила! Сегодня – куриные рулеты с картофелем и грибами. Не было ничего необычного, разве что супруг выглядел немного уставшим. Печка топилась быстро – умельцы клали. Она не пошла с мужем в парную, не любила, голова на жаре кружится, – слушала радиоспектакль про Любовь Яровую, попутно готовила соус к рулетам. Ничего не слышала. На часах было без пятнадцати восемь, когда она почувствовала неладное. Слишком долго не возвращался супруг. В парной, да еще и без пива, долго не высидишь. Покричала с крыльца – никакого ответа. Тогда отправилась в баню – выяснить, все ли в порядке с Василием Ивановичем. А там… Она не удержалась и снова затряслась в рыданиях.
В бане, несмотря на распахнутые двери, еще было жарко. Тело лежало на полке лицом вниз. Его стыдливо ниже пояса укрыли простыней. Кровь уже не текла. На полу расплылась и застыла темная лужа. На широкой спине между лопатками зияло знакомое характерное отверстие. «Не пронесло», – мрачно констатировал Андрей. Случай из той же серии. В тазике с водой запаривался веник. Видимо, устал Василий Иванович, прилег на полок отдохнуть. Среагировал на скрип двери, но подумал, что жена, –
