ушли в небо одним столбом. Табуны сорвались с коновязей и пошли топтать собственный лагерь, и османы до рассвета приводили лагерь в порядок.
Барон вернулся к утру, потеряв половину людей в топи и у коновязей. Но убыток, который он принёс султану, перекрывал все потери. Фактически, он оставил стодвадцатитысячную армию без пороха.
С рассвета янычары пошли на гать. Молча. Кто не видел молчащей пехоты, тому не объяснишь. Орущий враг подбадривает сам себя, молчащий в этом не нуждается.
Мясорубка стояла до полудня. Вал переходил из рук в руки трижды. Ливонцы легли у рва едва не половиной отряда, умирать эти железные монахи умеют, отдаю должное. Строй прогибался, трещал… и держался.
А потом выяснилось, что прятать полки умею не я один. Нас с Мехмедом учила одна школа.
Анатолийские сипахи, скрытно отведённые ещё ночью, нашли брод за болотом и обрушились на левое крыло, на венгров. Крыло затрещало и поползло. Хоругви пятились, ломая строй соседям, кто-то уже разворачивал коня к обозу. Ещё час такого и поле пришлось бы уступить.
Вот тогда-то и пробил мой час и из дубравы вышли мы.
Засадный полк ударил сипахам во фланг, в самый разгон. Я шёл в первой сшибке. Рубка была злой и пощады не получали даже раненные и сдавшиеся.
К закату сипахов сбросили обратно в болото. К ночи бой рассыпался сам, от чистого измождения: люди засыпали поперёк вала, в доспехах, вповалку с ранеными.
Вторая ночь прошла в заревах. Мехмед готовил ночной штурм… и отменил его. В итоге стороны договорились забрать убитых и оказать помощь немногочисленным раненым с обеих сторон.
Я бы этого не сделал, но Гюнтер, он видел картину иначе.
На рассвете третьего дня султан подсчитал количество убитых и раненых. А по нашим подсчётам их было около тридцати тысяч убитыми, ранеными и разбежавшимися. Цвет сипахской конницы остался на чесночных полях вместе с конями. Янычарские орты поредели на треть. Порох уничтожен. По лагерю пополз кровавый понос — верный спутник палой скотины в колодцах. И сорок выжженных вёрст до Дуная, на которых армию не прокормить и дня.
Мехмед Завоеватель развернул армию. Второй раз в жизни и оба раза от меня.
Я ждал этого девять лет и, дождавшись, не почувствовал почти ничего. За время общения с Гюнтером, который охотно делился со мной своим опытом и видением жизни, я вынес одну истину — слабых съедают. И девять лет назад я оказался слаб, раз дал себя заключить в тюрьму.
Я не желал повторения этого. Но при этом понимал, что моих сил слишком мало. Мало, чтобы занять Венгерский престол!
Оставалось ждать, какие шаги предпримет Гюнтер. Ведь он ясно дал понять, что у него на меня большие планы.
* * *
Вечером барон поднялся на вал. Внизу, в свете костров, стояло то, что осталось от сорока трёх тысяч. Остальные одиннадцать тысяч были убиты или ранены.
— Посмотрите друг на друга! — сказал он. — Бавария и Ливония, Венгрия и Валахия. Месяц назад вы были друг другу чужими. Два дня вы стояли плечом к плечу против стодвадцатитысячной орды неверных. Слабые народы побеждают числом. Избранные — побеждают породой. Здесь собралась лучшая кровь Европы, и здесь же стало видно, чего она стоит. Господь не мечет победы жребием. Он вручает их достойнейшим, тем, в ком кровь чиста и воля тверда. Вы живое доказательство моих слов!
Строй взревел.
Я слушал и смотрел на лица. Люди, двое суток простоявшие по колено в крови, услышали, что они избранные, что мёртвые их легли недаром, а сами они соль земли. После такой мясорубки человек проглотит любую проповедь, лишь бы она объясняла, ради чего всё было.
Я получил хорошее образование, и не был так наивен, как собравшиеся.
— И последнее, — Гюнтер дождался тишины. — Пушки, что два дня били по вашим рядам, пришли из Московии. Схизматики отлили их и продали султану за золото. Каждый второй крест над этим полем поставлен их стараниями. Этой войны могло вовсе не быть… её оплатили с востока. ЗАПОМНИТЕ, КТО ЕЁ ОПЛАТИЛ. ПРИДЁТ ДЕНЬ, И МЫ ПРЕДЪЯВИМ СЧЁТ.
Строй взревел снова.
Глава 8
Через три недели после того, как я получил от Глава вести о битве при Кэлугэрень, в Москву пришло османское посольство.
Во главе посольства был мой старый знакомый — Сулейман-бек.
Официальную часть отстояли в тронной палате. Иван сидел на престоле. Мария Борисовна по правую руку, в тёмном платье с жемчугом. Я со своим местом главы Думы стоял чуть ниже.
Толмач четверть часа читал титулы Мехмеда, конечно, я утрирую, но их было и впрямь много. Повелитель двух морей и двух материков, тень Всевышнего на земле, и дальше по списку ещё на страницу. Я слушал вполуха и думал, что у канцелярии падишаха с самомнением всё в полном порядке. Впрочем, после Константинополя они имели на это право.
Дары были богатые. Шелка, ковры, серебряная посуда и жеребец текинской породы.
— «ХОЧУ!» –моя первая мысль, когда я увидел его на улице. Вот только взглянув на Ивана я понял, что этого коня мне не видать. Покачав головой я подумал, что хотя бы жеребёнка от этого коня должен получить…
Тем временем Иван отвечал заученными словами и в нужных местах делал паузы, чтобы толмач успевал.
Потом Мария Борисовна поднялась, сослалась на державные заботы и удалилась вместе с сыном. Так было уговорено ещё вчера, на вечернем совете. Почёт, титулы и милостивые улыбки — это к престолу. Торг, цифры и грязная работа… это ко мне.
С Сулейман-беком мы перебрались в посольские палаты. Знакомые стены, знакомый шербет из розы с лимоном. За прошлые приезды бек в Москве обжился, держал своего повара и, если верить людям Глава, прикормил половину нашего торга.
— Рад видеть тебя в добром здравии, Дмитрий-бей, — начал он, когда слуги разлили шербет и исчезли. — Дорога была долгой, но мысль о встрече с тобой её сокращала.
— И я рад, что дорога была милостива к тебе, почтенный Сулейман-бек. Как здоровье великого падишаха?
— Хвала Аллаху, повелитель здоров и твёрд духом, — бек огладил бороду. — А как здоровье Великого князя? Как здоровье его мудрейшей матери?
— Господь милостив к ним обоим.
Разминка заняла с четверть часа. Мы обсудили погоду, дороги, цены на кафский шёлк и здоровье общих знакомых до третьего колена. Пропускать этот ритуал на востоке
