собой который год. Вы закладываете сёла ярославским купцам. Владимир Андреевич, твоё Утешино третий год у купцов в закладе, и выкупить его тебе нечем. Я не в укор говорю, я к тому, что все за этим столом понимают к чему всё ведёт.
Старик усмехнулся, тогда я продолжил.
— Давайте подумаем, что тебя и других князей ждёт дальше. Ещё десять лет тяжб. Ещё десять закладных. Внуки ваши будут князьями при трёх дворах и одной драной шубе на всех. Титул-то останется, — я пожал плечами, — но за титулом ничего. И тогда Москва всё равно купит вашу землю. Только уже не у вас, а у купцов.
— А ежели продадим? — подал голос один из младших.
— А ежели продадите, серебром расплатимся. Без промедлений, и все сроки в грамоте, — ткнул я пальцем в пергамент. — Второе, поместья под Москвой вашим сыновьям дарованы будут, но только тем, кто на службу пойдёт. Земля добрая, не чета вашим пустошам. Третье, титул при вас навечно. Как были князьями ростовскими, так и останетесь. И четвёртое, тебе, Владимир Андреевич, место в Думе. Москве нужны люди, знающие север, а лучше тебя его не знает никто.
Дальше был знатный торг. Старик запросил восемь тысяч. На что Ощера так натурально схватился за сердце, что я чуть не поверил.
В итоге сошлись на пяти тысячах серебром в три срока, по грамоте, с митрополичьей печатью поверх княжеской. Плюс поместья, плюс Дума.
Когда дьяки сели набело переписывать купчую, Владимир Андреевич подошёл ко мне к окну.
— Скажи, боярин, только честно. Не продал бы я, что тогда?
— Тогда я приехал бы через год, — честно ответил я. — Купил бы дешевле или же пришёл с ратью. Исход был бы один и тот же. Ростовское княжество присоединилось бы к Москве. — Я сделал паузу. — Владимир Андреевич, я уверен, ты сделал правильный выбор.
Он помолчал.
— То-то и оно, что понимаю. Оттого и тошно. Земли отцов и дедов, что кровь за неё проливали, я продал как какой-то торгаш.
— Ты сохранил свой род и дал ему будущее, — возразил я.
Владимир Андреевич тяжело вздохнул, направился на выход.
Крест целовали в Успенском соборе, при Иване и Марии Борисовне. Варлаам служил сам. Я стоял сбоку и смотрел, как старый князь прикладывается к кресту и по щеке у него стекает слеза.
Сильный побеждает слабого. Так было испокон веков. И в текущих условия у Ростова не было будущего. Хорошо, что старый князь это понял.
В итоге 3 июля 1471 года Ростов отошёл к Московскому княжеству без единой капли крови.
Это была одна из приятнейших побед, одержанных мною за все годы, прожитые в этом мире.
* * *
Псковичей ждали к Ильину дню (Ильин день приходился на 2 августа). Но они приехали раньше.
Посольство вышло представительное. Степенный посадник, трое вечевых бояр, двое купеческих старост да писец. Держались настороженно, всё-таки в войне с Великим Новгородом Псков был на их стороне. И пусть это было неофициально, но это было как секрет Полишинеля: «Но они не знают, что мы знаем, что они знают, что мы знаем!»
Я не стал их томить в посольских палатах. На второй день повёз на пушечный двор.
Показал не всё, но достаточно. Ряды «рысей» под навесами, ядра пирамидами, бочки пороха, выкаченные специально для показухи. Псковичи ходили вдоль пушек молча, и только писец их что-то бормотал себе под нос. Прислушавшись, я понял, что он считает их.
И чтобы облегчить его старания, я сказал сколько их, при этом добавил, что это лишь малая часть.
Надо было видеть его лицо и, разумеется, лица бояр.
Права была Мария Борисовна. В Москве было больше возможностей и благодаря постоянному подвозу ресурсов, задействованию огромного количества людей, печи не прекращали лить металл.
В Кремле было сорок семь орудий, но псковичам показали только двадцать.
А вечером, за столом, я выложил перед посадником рижские грамотки Глава.
— Читай, — сказал я, — и не торопись.
Он долго читал. Про пушечные дворы Ордена. Про мастеров, скупленных по всей Европе вдвое против цены. Про то, что склады в Вендене и Нарве (городах, располагающихся на территории Ливонского ордена) растут каждый месяц. Дочитал, положил листы и поднял на меня глаза.
— Мы про это… слышали. Но чтоб настолько…
— Настолько, — кивнул я. — Теперь давай считать вместе, посадник. Против кого Орден льёт пушки? На Литву он не полезет, Казимир ему не по зубам. Пока они воюют против османов, но потом он направит их на Псков. Или, думаешь, они ограничатся лишь тем, что пройдут через ваши земли, чтобы завоевать Великий Новгород? Не думаю, что рыцари этим ограничатся, и ты это должен понимать.
Он молчал.
— Стены у вас добрые, — продолжил я. — Крепче новгородских. Только против осадного снаряда стены это вопрос времени, и не более… Я это тебе как человек говорю, который новгородскую и казанскую стены ломал.
— К чему ты клонишь, Дмитрий Григорьевич, мы поняли ещё в Пскове, — сказал он. — Затем и ехали… Ты скажи условия. А мы скажем, с чем на Вече возвращаться.
Дальше три дня шла работа. С каждым из посольства я говорил отдельно. Не только с посадником. Он хоть и был главой, но единоличной власти у него не было. С купеческими старостами говорил про торг. Договариваться собирались по-честному. Не обижая ни чужих, ни своих. Поэтому псковскому купцу по всем московским землям назначалась та же пошлина, что и московскому, и дорога новгородская им же первым в прибыток. Эти повеселели сразу. Заикнулись про дорогу от Великого Новгорода до Пскова, но это была наглость с их стороны. Хотя и выгодная нам тоже. Поэтому сказал, что готовы вложиться в это начинание на равных условия с ними.
Купцы переглянулись, сказав, что подумают. Но касательно объединения ответили — да.
Самый занятный разговор вышел с одним из вечевых бояр, к слову, самым упёртым из троих.
Я позвал его к себе на подворье. Одного. За стол усадил, мёду налил. Он пил осторожно, как будто я туда цикуты плеснул.
— Скажи мне, боярин, — начал я, — почём нынче в Пскове Рига ганзейская серебро в долг даёт? Под какой рост?
Он поперхнулся.
— К чему это ты…
— К тому, что ты рижским купцам четыреста рублей должен, — сказал я тем же мирным тоном.
